Осенним вечером 189* года я возвращался из госпиталя, утомлённый более, чем когда-либо в жизни. Причиной тому была авария на мукомольной фабрике, в которой пострадало более сорока человек, и сутки напролёт мы – медики – отчаянно боролись за жизнь раненных и искалеченных. В те времена, к тому же, из-за несовершенства наркоза воздух операционной переполняли пары эфира и хлороформа, и операторы волей-неволей вынуждены были вдыхать их, получая лёгкое отравление. Неудивительно, поэтому, что к концу второго дня я уж и на ногах не держался.
К счастью, все мои прооперированные чувствовали себя неплохо, и я глубоким вечером получил, наконец, возможность отправиться домой.
Было ещё тепло – самое начало мягкого дружелюбного октября. Путь мой лежал через Ковент-Гарденс, и, проходя вдоль липовой аллеи, освещённой светом парковых фонарей, я понял, что просто не дойду до дома, если не посижу и немного не отдохну – ведь у операционного стола мне пришлось стоять, и я уже не чувствовал ног.
Итак, я присел на скамейку в тени кустов и, откинувшись на спинку, блаженно вытянул ноги, жалея, что из соображений пристойности не могу позволить себе сбросить туфли.
В парке было тихо, только листья чуть-чуть шелестели у меня над головой. Стоит ли удивляться тому, что, погрузившись в блаженный покой, я тотчас же стал дремать, а там и заснул крепким сном.
Увы, сны мои не были безмятежны. Виною ли тому усталость, впечатление от катастрофы или что-то ещё, но, заснув, я немедленно погрузился в бездну кошмара. Мне снился чёрный, наполненный шорохами лес, где в шелесте деревьев таилась угроза. Где-то ревел водопад, и я брёл к нему в вязкой душной тьме. Ноздри мои ощущали запах гари, а затем я услышал и треск подступающего огня. Внезапно разразилась гроза – молнии вспыхивали, озаряя всё вокруг, покуда в их свете я не увидел крадущееся ко мне по краю поляны существо. Это было чудовище, покрытое чешуёй, и при каждом его движении чешуйки тёрлись друг о друга, издавая свистящий шелест. Раскаты грома заглушали его, но в перерывах я отчётливо слышал этот зловещий звук, как и бряцание металлических когтей о камни. Из пасти зверя доносилось невыносимое зловоние – запах крови – почти заглушающее гарь. Я заметался, не зная куда спрятаться. А в следующий миг, пронзительно завизжав. Монстр бросился на меня, обдавая вонью полуразложившегося трупа. Деревья ломались под его ударами, изливая смолу, пахнущую тоже остро и отвратительно, молнии слепили глаза, когти монстра вцепились мне в плечо, тряся, как тряпичную куклу. Не помня себя от ужаса, я рванулся в сторону, закричал – и проснулся.
Мне в лицо бил слепящий свет фонаря, за которым я не мог разглядеть, но явственно чувствовал присутствие нескольких людей. Мгновение я ошалело пытался собрать рассыпавшиеся мысли и сообразить, где я, хотя бы, нахожусь, и что происходит, а голоса из-за завесы света грубо наседали на меня, требуя:
- Отвечайте, кто вы? Что вы здесь делаете? Как вы попали сюда? Отвечайте! Отвечайте!
И, словно спасение, ещё один голос – мучительно-знакомый, высокий, глуховатый, столько раз слышанный мною в прежней квартире на Бейкер-стрит:
- Да уберите вы фонарь, констебль, не светите человеку в глаза – вы его совсем ослепили. Дайте ему прийти в себя.
Свет фонаря убрался. Я помигал, прогоняя из глаз жёлтые пятна, и когда силуэты чётче проступили из темноты, разглядел вокруг себя констеблей в форме, полицейского сержанта, старшего инспектора Скотланд-Ярда Лестрейда и моего старого друга Шерлока Холмса.
- Что тут происходит? – спросил я, всё ещё щурясь.
Холмс вздохнул и опустился на скамейку рядом со мной, распахнув полы своего летнего пальто.
- Закурите? – щёлкнул он портсигаром.
Я машинально взял папиросу, и он, чиркнув спичкой, поднёс мне огонь. Я увидел, что и у остальных дымятся в зубах папиросы той же марки – как видно, портсигар Холмса подвергся настоящему набегу. Мне показалось странным, что констебли в форме решились курить на улице, да ещё в присутствии своего начальства, но в следующий миг причина столь необычного поведения стала мне ясна: до моего обоняния дошёл острый приторно-сладкий запах и, скосив глаза в поисках его источника, я увидел в нескольких шагах от себя распростёртое на земле мёртвое тело.
Это был нестарый ещё, судя по сложению, мужчина, одетый в свободную блузу и грубые суконные брюки. Вместо его лица я разглядел только кровавое месиво. Крови натекла целая лужа, от неё-то и исходил отвратительный запах, заставивший всех прибегнуть к табачной завесе для своего обоняния. И именно папиросы Холмса – из всех присутствующих он курил самые крепкие с резким вкусом.
- Как видите, убийство, - мрачно сказал Холмс. – На труп наткнулась одна из «ночных бабочек» и подняла страшный визг. Вот поэтому-то мы и здесь.
- Уличное убийство? Но почему вы, Холмс?
По губам Холмса скользнула лёгкая усмешка:
- Подвернулся Лестрейду под горячую руку. Случайно зашёл в управление по другому делу, и вот… Но вы нас напугали, Уотсон. Когда сержант увидел вас спящим в двух шагах от места убийства, он, уж извините, не разобрался и тоже было принял вас за жертву преступления. Вы так крепко спали, что успело прибыть подкрепление из Скотланд-Ярда и, конечно, ваш покорный слуга, который, признаюсь, несколько переволновался. Однако, слава богу, вы оказались живы.
- Хорош же ваш сержант, - проворчал я, чувствуя себя крайне глупо. – Не отличить живого человека от мёртвого…
- Ничего удивительного в том, что он перепутал, Уотсон. Ведь убитый не отравлен, не зарезан, а застрелен. Было сделано два выстрела, а вас они не разбудили.
- Да, странно, - согласился я. – Я, правда, очень сильно устал, но, думаю, не до такой всё же степени, чтобы не проснуться от выстрела над ухом.
- Да уж, доктор. Будь соревнование на крепость сна, чемпионский титул был бы вам обеспечен, - поддел меня заодно и Лестрейд. – Воистину вас пушкой не разбудишь.
Я почувствовал, что начинаю краснеть от смущения, и Холмс, заметив это, поспешил заступиться за меня:
- Ну полно, Лестрейд, оставьте Уотсона в покое. Хвала всевышнему, он жив и здоров и, конечно, не имеет никакого отношения к этому преступлению. Хотите домой, Уотсон? Или останетесь? Можете переночевать у меня, когда мы закончим свои дела здесь. По крайней мере, не нужно будет искать кеб в такой поздний час.
Резиденция Холмса на Бейкер-стрит, действительно, находилась географически много ближе моего дома, тем более, что перспектива поучаствовать в расследовании, наблюдая за работой Холмса, чрезвычайно привлекала. К тому же, по тону я чувствовал, что ему и самому хочется, чтобы я остался с ним.
- Я остаюсь, - сказал я решительно, - Вот только как бы отправить записку домой?
- Пустяки, за этим дело не станет, - успокоил Холмс. – Я найду гонца немедленно. Пишите, – и протянул мне свою записную книжку с карандашом.
- Собственно, - проговорил Лестрейд, терпеливо дожидавшийся, пока я написал записку, а Холмс взял её у меня. – Здесь мы почти закончили. Я имею в виду официальную сторону дела – протокол и всё такое. У частного сыска есть, что добавить?
- Да, конечно, - встрепенулся мой друг. – Давайте-ка поглядим, Уотсон.
Превозмогая неприятное чувство, я нагнулся над трупом. Выстрелов, судя по всему, было два – оба смертельные. Видимо, убийца стрелял второй раз просто для верности. Одна пуля, проникнув через левую глазницу в полость черепа, вышибла мозг, другая разворотила лицо и выбила зубы верхней челюсти, засев под конец в лобной доле.
Взяв мертвеца за руку, Холмс повернул её так, чтобы я мог рассмотреть. Ладонь оказалась узкой, пальцы – длинными и изящными, несмотря даже на то. что во многих местах кожа была сильно запятнана краской. Такие же пятна я увидел и на подоле блузы.
- Нет сомнений, - проговорил Шерлок Холмс, - что перед нами человек, работающий с масляными красками – вернее всего, художник. Чувствуете запах скипидара?
- Куда слабее, чем запах крови, - поморщился я.
- Его карманы успел обыскать убийца, - сказал Лестрейд, указывая на вывернутые карманы брюк убитого.
Холмс обшарил мертвеца с головы до ног, но нашёл только небольшой огрызок карандаша и медный ключ.
- А ключик-то любопытный, - заметил Лестрейд, разглядывая узорную бородку ключа. – И ещё здесь брелок – взгляните.
- Я уже взглянул, - буркнул, не оборачиваясь, Холмс, - Проволока, согнутая в виде буквы «Л».
- Если это инициал убитого, он нам поможет установить его личность, - обрадовался полицейский сыщик.
- На ваше счастье, джентльмен пренебрегал сапожным кремом, - Холмс колупнул грязь на подошве трупа и, растерев в пальцах, принялся разглядывать через увеличительное стекло. – Он живёт возле портовых доков или, в любом случае, часто там бывает. То есть, я, конечно, имею в виду «жил» и «бывал».
- Почему это вы решили? – подозрительно спросил Лестрейд.
- Потому что как бы ни был бледен свет фонаря, я отчётливо вижу здесь речной песок и мел, и следы мазута, и водоросли, - перечислял Холмс, не отрываясь от увеличительного стекла. - Причём, разной степени давности. Говорю вам, этот человек не чистил своих ботинок с неделю. А вот это и впрямь удача!
- Что? Что? – мы с Лестрейдом не могли сдержать любопытство.
- Джентльмен отдавал башмаки в починку, и на них набили металлические набойки с фирменным знаком – три креста и буква «О». Думаю, Лестрейд, вам теперь будет совсем нетрудно отыскать сапожника.
- Прошу прощения, сэр, - подошёл к нам до сих пор рыскавший поблизости сержант. – Вот что я нашёл в кустах.
На его ладони лежал медный цилиндрик стреляной гильзы.
- Похоже, это от итальянского оружия, - рискнул заметить я.
Лестрейд посмотрел на меня скептически, но Холмс спокойно кивнул:
- Можете поверить Уотсону, инспектор. Одно время он увлекался коллекционированием огнестрельного оружия, так что страну-изготовителя в состоянии назвать безошибочно. Ну-с так: вводные данные вы, по-моему, имеете в достаточном количестве, - Холмс сложил свою лупу и засунул её в нагрудный карман. – Ищите сапожника, устанавливайте личность убитого, а там, разумеется, и до убийцы дело дойдёт. Я же со своей стороны всегда готов помочь советом, если, конечно, вы будете держать меня в курсе дела… Пошли, Уотсон!
Мы, что называется, откланялись, и мне показалось, что Лестрейд слегка задет небрежным высокомерием Холмса.
- Зачем вы его дразните? – спросил я с укоризненной улыбкой, когда мы отошли достаточно далеко.
- А зачем он смеялся над вами? – ответно улыбнулся мой друг. – Не позволю, - он не то шутил, не то нет. – Оставляю это право только за собой. Единолично..
Я посмотрел на него, должно быть, немного испуганно, потому что он тут же добродушно рассмеялся и легонько хлопнул меня по плечу.
Поздний ужин на Бейкер-стрит прошёл в молчании, но Холмс не был сосредоточен, как обыкновенно, обдумывая дело, а, скорее, рассеян. Я позволил себе задать какой-то вопрос по поводу трупа в парке, но он только отмахнулся:
- Идите спать, Уотсон. Не о чем пока говорить. На основании того, что мы знаем – а это ничтожное количество фактов – можно придумать тысячу и одну версию. Не хотите же вы, чтобы я уподоблялся Шахерезаде в этом занятии. Идите. Сна на скамейке вам едва ли хватило, особенно памятуя о том, что вы спали так крепко, что проспали выстрел, и даже не один, а два.
- Возможно, я слышал их во сне, - припомнил я. – Мне снилась гроза с громом и молнией.
Холмс ничего не ответил на это, и я, отчаявшись разговорить его, в самом деле отправился я спать.
Вполне естественно, что и утром я ожидал застать его в таком же настроении, тем более что за окном лил дождь, а Холмс, как все артистические и нервные натуры, обыкновенно бывал подвержен метеорологическим влияниям. Но – ничуть не бывало: когда я спустился к завтраку, он расхаживал по комнате, нетерпеливо потирая руки с самым оживлённым видом.
- Лестрейд нашёл башмачника, - сообщил он, едва увидев меня. – Его зовут Джон Остин, и его мастерская, действительно. расположена у самой Темзы. Ешьте скорее, и пойдём нанесём ему визит. Хочется опередить Скотланд-Ярд.
Я торопливо проглотил завтрак, и уже через четверть часа кеб катил по набережной к Ист-Энду, а Холмс, сидя рядом со мной, нетерпеливо барабанил пальцами по подлокотнику.
Мастерскую башмачника нам указал местный абориген лет двенадцати с удочкой на плече. В тесной, как собачья конура, будке сидел лохматый старик в красной рубахе под вытертым пиджаком.
- Да, я – Джон Остин, - сурово пророкотал он, сверкая на нас очами из-под кустистых бровей. – Чего вам от меня надо? В руках у вас ничего нет, а туфли ваши в полном порядке. Так зачем вы здесь?
Холмс улыбнулся:
- Ну а если мы пришли получить заказ? – спросил он, облокачиваясь о раму окошка и заглядывая внутрь будки.
- Быть того не может. Я своих клиентов твёрдо помню – вы мне ничего не заказывали.
- Немного же, видно, у вас клиентов, коли помните их наперечёт, - усмехнулся мой друг.
- Иной день и до тридцати бывает, - буркнул Джон Остин, всем своим видом показывая, что наше присутствие напрасно отрывает его от работы.
- И всех помните? Ни за что не поверю. Ну, вот скажите-ка мне, - Шерлок Холмс подмигнул с заговорщическим видом, - когда вам сдавал обувь в починку один художник – ростом чуть пониже меня с рыжеватыми волосами и проволочной буквой «Д» на брелоке ключей? Держу соверен, что не вспомните.
Джон Остин расхохотался. Словно мы его пощекотали:
- Вот уж задача, так задача, сэр! – воскликнул он. – Давайте-ка сюда ваш соверен.
- Это почему? - упёр руки в бока Холмс
- Да потому, что это Берт Дуглас. И ещё бы его мне не помнить, если он ухажёр моей дочери и околачивается под её окнами чуть не каждый день.
- Вашей дочери? – заинтересовался Холмс. – Так у вас есть дочь?
Но к сапожнику, едва он спрятал соверен в карман, вернулась хмурая подозрительность.
- Есть-то есть, - сквозь зубы процедил он. – Да какое вам-то до этого дело? Убирайтесь-ка лучше подобру-поздорову, некогда мне тут с вами лясы точить – работа стоит, - и демонстративно схватился за молоток.
- М-да, - протянул разочарованно Холмс, отходя от будки сапожника. – Самого-то интересного мы, похоже, и не узнали… Однако, стойте! Как видно, нынче судьба к нам благосклонна. Уотсон, ведь это она!
К будке между тем подошла с узелком в руке просто, но изящно одетая девушка, перебросилась парой слов с башмачником, развязала узелок, позволив нам увидеть краюху хлеба, положенную на широкогорлый кувшин и, чмокнув Остина в заросшую щёку, торопливо направилась прочь.
- Принесла отцу обед, - прокомментировал Холмс. – А ну, за ней! Только не спеша – в мои планы не входит получить по голове сапожной колодкой от разъярённого отца, если он увидит, что мы преследуем его кровинушку.
В конце следующего квартала мы нагнали её.
- Прошу прощения, мисс, - Холмс снял шляпу со всей галантностью, на которую был способен. – Вы – мисс Остин, не так ли?
В глазах девушки мелькнула растерянность.
- Кто вы такие, и что вам нужно от меня?
- Я – Шерлок Холмс, частный сыщик. А это – мой друг и коллега доктор Уотсон. Мы хотели бы поговорить с вами о Берте Дугласе. Вам ведь знакомо это имя?
- Берт Дуглас? – повторила мисс Остин. – Конечно, я его знаю. С ним бывает приятно поболтать – он много знает и умеет порассказать об этом… Но зачем он частному сыщику?
- Ваш отец, кажется, не слишком одобряет это знакомство? – без обиняков спросил я.
- Не слишком одобряет? Да он Берти терпеть не может, - усмехнулась девушка. – Считает его пройдохой и чуть ли не преступником. Он говорит, будто Берти рисует на заказ какие-то непозволительные копии, а это, мол, дело уголовное. Но ведь Берти художник, а художникам не возбраняется копировать чужие картины – я сама видела такие в музее. Называются «репродукции», никто их не запрещает, а наоборот, они вывешены на всеобщее обозрение. По-моему, отец просто придирается к Берти. А всё-таки. Зачем он вам понадобился?
- Всего лишь для профессиональной консультации, - сказал Холмс, а я увидел, что его глаза блестят, как это бывало в предвкушении разгадки тайны.
- Вы, может быть. знаете кого-то из знакомых мистера Дугласа? – спросил он у девушки. – Других художников, к которым мы могли бы обратиться? Тех, с кем он общался больше других в своей профессии? Тех, кто, вы, может быть, знаете, где живёт?
- Их трое, - припомнила мисс Остин. - Мистер Джеймс Олдигейт, мистер Максимилиан Джай, и, наконец, О.Суллон – чучельник.
Холмс записал все три имени с адресами в свою записную книжку, после чего мы откланялись, так и не сообщив девушке о смерти её знакомого.
- Не терплю быть вестником такого рода, - сказал Холмс. – Пусть уж лучше полиция – им хоть жалование идёт…Ну вот, Уотсон, - он показал мне три записанные фамилии. - Полагаю, наше основное внимание мы должны сосредоточить на этой троице.
- Почему именно на ней? С чего вы решили искать подозреваемого именно в среде художников? И, кстати, что это за запрещённые копии, о которых говорила мисс Остин?
- А, это любопытно, - охотно откликнулся мой друг. – И сразу содержит ответ на ваш первый вопрос. Вы, конечно, знаете, что молодые художники часто набивают руку. Копируя картины своих маститых собратьев. И, как справедливо заметила мисс Остин, такие картины называются репродукциями, и никому не возбраняется их рисовать. При одном условии. Чтобы в дальнейшем избежать соблазна фальсификации, принято единое для всех правило: размеры копии никогда не должны совпадать с размерами оригинала. Такие, одинаковые высотой и шириной с копируемым объектом репродукции как раз и называются «запретными» или «недозволенными». Разумеется, изготавливают их в одном только случае…
- В каком случае? – не понял я.
- А вот именно с целью фальсификации. А наш суровый башмачник, - с усмешкой добавил он, - похоже, разбирается в искусстве лучше своей беспечной дочери.
- Так значит, убитый изготавливал фальшивки и сбывал их?
- Похоже на то. А поскольку одному такая работа, как правило, не под силу, предприятие наверное было коллективным. Ну и последнее: деньги оно должно приносить большие, а где деньги, там распри. Отсюда и мои подозрения. Кстати, за разговорами мы подошли уже к мастерской мистера Джеймса Олдигейта, так что самое время прощупать первого фигуранта из нашей троицы.
Он поднял руку и постучал в обшарпанную дверь с фанерной табличкой, на которой каллиграфическим почерком было выведено: «Художественная мастерская живописца Д. Олдигейта.».
- За исключением краткости «Д», - заметил я. – Вывеска дышит самолюбием посредственности.
- Входите! – раздалось из-за двери, но едва мы переступили порог, мне пришлось вспыхнуть до корней волос и зажмуриться. Прямо против двери возлежала обнажённая натурщица, даже не потрудившаяся прикрыть наготу при нашем появлении..
- Не обращайте внимания, - прозвучал откуда-то сбоку низкий мужской голос. – Считайте. Что перед вами античная статуя. Вы, наверное, пришли сделать заказ?
- А вы, наверное, Джеймс Олдигейт? – в свою очередь спросил Холмс. – Мы к вам по делу.
- За мольбертом в углу я разглядел, наконец, худощавого нервного человека, чей бархатный тембр голоса никак не вязался с подвижным лицом и порывистостью жестов.
- Кто же ещё! – хмыкнул он в ответ на вопрос Холмса. – Что вам угодно? Портрет? Пейзаж?
- Копию, сказал Холмс. – Я очень люблю Рембрандта. Мне бы хотелось иметь копию его «Старухи». Вы можете написать её для меня?
- Я хороший копиист, - без лишней скромности заявил Олдигейт. – Правда, Рембрандта мне копировать ещё не приходилось, но… Хотите посмотреть мои работы? Чтобы не испытать впоследствии разочарования.
- Мне рекомендовали вас, - сказал Холмс.
- Кто именно, если не секрет?
- Некто Берт Дуглас. Я разговаривал с ним несколько дней назад, и он обещал изготовить хорошую копию, но я никак не могу его застать, а в качестве запасного варианта он назвал вас. Видите ли, мой заказ не вполне обычен – я бы хотел иметь репродукцию в натуральную и точную величину оригинала. И согласен платить за это.
Лицо Олдигейта вытянулось.
- Я такими делами не занимаюсь, - пробормотал он перепугано. – Не знаю, с чего пришло Дугласу направлять вас ко мне. Копии в натуральную величину делать нельзя. За это, знаете ли, можно и за решётку угодить.
- Да ну, бросьте! - продолжал настаивать Холмс, – За что за решетку? Маленькое отступление от правил, о котором никто не узнает. И не забывайте, что я плачу хорошие деньги. решайтесь же! Ну?
- Нет, я не могу.
- Послушайте, я ведь не собираюсь выдавать ее за подлинник или продавать кому бы то ни было. Просто повешу у себя в гостиной. Приятелям буду хвастать. Они ведь понимают в живописи меньше меня.
Но Олдигейт только мотал головой, все больше пугаясь.
- Ну что ж, - смирился наконец Холмс. – Тогда, может быть, порекомендуете мне кого-нибудь другого, кто сможет нарисовать такую копию?
- Да что вы, сэр!
- Ну ладно, ладно, - замахал руками Холмс. – Не сердитесь на меня. забудьте, словно этого разговора между нами и не было. Знаете что, я зайду на днях приобрести какую-нибудь из ваших картин, хорошо? Вот и хорошо.
И мы поспешно ретировались из студии.
- Непохоже, чтобы этот человек занимался «запрещенными» копиями, - заметил я, оказавшись на улице.
- Да? Как бы не так, - резко откликнулся Холмс.
- Но ведь он отказался.
- А почему он должен соглашаться по первой просьбе каждого встречного? Да еще при свидетелях. Нет, нет, его отказ ни о чем не говорит, а вот испуг говорит о многом. Ну вот представьте себе, Уотсон, что к вам обратилась молодая женщина, желающая избавиться от пятимесячного плода. Вы согласитесь?
- Нет, конечно. Я откажусь.
- Почему?
- Потому, что это запрещено, да и срок слишком большой. Ну и безнравственно, в конце концов.
- А какие чувства вы испытаете при этом?
- Не знаю. возможно, мне будет жалко женщину – в такое положение попасть весьма неприятно. Потом, вероятно, возмущение – смотря по обстоятельствам. Гнев…
- Но не страх. Чего вам бояться, если вы никогда этого не делали и не сделаете? Ну вот а если бы вы занимались подобным и очередная клиентка пришла к вам в сопровождении подружки, да еще начала разговор с вами в присутствии медсестры?
Я постарался представить.
- Что ж, может быть… Наверное, вы правы, Холмс. и что теперь делать?
- Ничего. Наши измышления не доказательство. Пойдем дальше.
- К Максимилиану Джаю?
- Нет, пока что к одному высококлассному специалисту по чужим замкам. Он здесь недалеко живет, зайдем уж заодно.
- Ко взломщику? – изумился я. – Зачем?
- За профессиональной консультацией. Мы с мистером Блэром давние друзья. - засмеялся Холмс, - Я способствовал его водворению в тюрьму еще в восемьдесят пятом.
- Раз так, - с сомнением проговорил я, - захочет ли еще он вас консультировать?
- Захочет, не волнуйтесь, если, конечно, мы застанем его дома.
Мы оказались перед чистеньким маленьким домиком с ухоженным палисадником и резными наличниками окон. Холмс постучал в медный гонг изящным висячим молоточком, и дверь почти немедленно открылась. Перед нами стояла молодая женщина с милым улыбчивым лицом, одетая скромно, но изящно. Однако, выражение этого лица, едва она увидела, кто пришел, немедленно стало испуганным и растерянным.
- Нет, нет, миссис Блэр, не нужно волноваться, - поспешно и как-то особенно мягко проговорил Шерлок Холмс, - Я совсем по другому делу, у меня нет ничего против вашего мужа. Скажите, он дома?
- Да, сэр, - доброжелательное выражение вернулось на лицо женщины, она отступила, пропуская нас. – Он теперь устроился слесарем в мастерской Шеппарда, и хозяин им доволен, но сегодня он как раз приболел и не пошёл на работу.
Она провела нас в уютно обставленную и чистенькую комнату, где в кресле на вязании спала серая кошка, а на узкой тахте, укутавшись в плед, полулежал с газетой «Спорт» в руке молодой мужчина с чёрными, как угольки, подвижными глазами. Бедняга явно мучался жесточайшим насморком – нос у него покраснел и распух, а под глазами набрякли мешки.
- Здравствуйте. Блэр, - Холмс шагнул к нему и протянул руку.
- А, мистер Холмс, сэр, - гнусаво обрадовался Блэр. – Рад вас видеть. Только держитесь от меня подальше – эта штука, похоже, заразительна, в мастерской я уже…аапчхи! – второй, сэр.
- Будьте здоровы, - пожелал ему Холмс. – А я как раз привёл с собой врача. Что, Уотсон, не взглянете на мистера Блэра?
Я с готовностью, понимая, что так нужно Холмсу, выслушал лёгкие и сердце больного, подтвердил, что это всего лишь катар, и дал несколько медицинских советов, которые сам Блэр выслушал рассеянно, зато его жена очень внимательно, после чего сразу удалилась в кухню готовить питьё по моему рецепту.
- Ну, мистер Холмс, - прогундосил Блэр. – Знаю, что просто так вы не забредёте ко мне. Выкладывайте, что вам от меня…, - и снова не сумел договорить, прерванный целым залпом чихания.
- Я не знал, что вы больны, не то не решился бы тревожить вас, - сказал Холмс.
- Ничего, не расшаркивайтесь. Хотел бы я как-нибудь всё-таки суметь заразить вас за все те неприятности, которые вы причинили мне когда-то. Ну да кто старое помянет…Апчхи! Так что вам нужно?
- Вот этот ключ, - а я и не заметил, когда он успел положить его в карман, да и разрешения у полицейских, по-моему, он на это не спрашивал. – Что вы можете о нём сказать?
Блэр повертел ключ в руках, особенно приглядываясь к брелоку.
- Дайте-ка мне вашу лупу, мистер Холмс. Какое увеличение?
- Десятикратное.
- Ничего, пойдёт…Так. Ну а что вас, собственно, интересует?
- Что может отпирать такой ключ? Какой замок? Например, дверной?
- Это вряд ли. Ключ замысловатой формы, значит и замок непростой. Сейф. Сундук с дедушкиным наследством. Бар, если хозяин бара – любитель вычурности. Замок этот врезной, насколько я могу полагаться на память, без спуска. Ключом много пользовались, заказан он года два назад, а уже изрядно стёрся. А вот этот брелок здесь висит совсем недавно – видите, от него никакого следа на дужке нет, а за два года должен бы появиться.
- Что ж, спасибо, Блэр, - Холмс вежливо поклонился. – Позвольте пожелать вам скорейшего выздоровления.
- Спасибо и вам, господин врач, - в свою очередь обратился ко мне бывший взломщик, - за ваши полезные советы – уж моя Мэг заставит меня выпить всю эту горькую гадость.
- Она пойдёт вам на пользу, - немного смущённо сказал я.
- Нет, серьёзно: спасибо, - уже без улыбки поблагодарил он. – Удачи вам, мистер Холмс. Готов желать вам удачи, когда дело касается не меня.
- А у нас разве есть ещё перспектива встретиться? – удивился Холмс. – Мне-то казалось, вы твёрдо встали на путь исправления.
- Ради моей жены, сэр. Потом, - Блэр хитро прищурился, - эта работа слесаря совсем испортила мне руки. Никакой надежды теперь на тонкую работу…
Должен признаться, я покидал дом Блэров в приподнятом настроении. Всегда приятно видеть людей любящих друг друга, особенно если эта любовь останавливает скольжение одного из них по наклонной плоскости к своей гибели.
- Вам, я вижу, понравились супруги Блэр? – улыбаясь спросил Шерлок Холмс.
- Да, признаюсь. Наглядно можно видеть, как благое влияние порядочной женщины способно…
- Так то оно так, - покивал Холмс. – Да вот только Мэг Блэр до замужества была карманной воровкой, и я не уверен, что бросила своё ремесло теперь.
Мне ничего не оставалось, как обескуражено замолчать, а Холмс со смехом подхватил меня под руку и потащил за собой.
- Следующим номером в нашем списке идёт Максимилиан Джай, - снова заговорил он через несколько шагов. – Это недалеко. В четырёх кварталах отсюда.
Мастерская Джая располагалась на верхнем этаже жилого дома недалеко от Ковент Гарденс. Я указал Холмсу на это обстоятельство, и он молча кивнул.
В мастерской стоял густой запах масляных красок и растворителя. Художник – невысокий лысоватый сутулый человечек – покрывал лаком готовое полотно. Для чего-то в помещении жарко пылала небольшая тигельная печь. Впрочем, возможно, Максимилиан Джай увлекался и лепкой тоже, хотя ни глины, ни скульптур я не заметил. Должен заметить, что наш приход его совсем не обрадовал.
- Я сейчас не беру заказов, - буркнул он.
- Речь пойдёт не о заказе, - сказал Холмс тоже резковато. – Я намерен был подать в суд, но, поразмыслив, решил сперва всё-таки попытаться объясниться.
Это фраза заставила Джая посмотреть на нас внимательнее.
- В чём, собственно, суть вашей претензии?
- Я купил картину – копию Рембрандта. То есть, мне выдали её за подлинник, но я в этом кое-что понимаю и пригласил оценщика, которому доверяю. Так вот, мой оценщик сказал, что картина, действительно, всего лишь копия, но искусственно состаренная. И он назвал ваше имя, как имя автора работы.
- Кто же ваш оценщик? – холодно спросил Джай, презрительно оглядывая Холмса с головы до ног и не выказывая при этом особенного волнения.
- Вот в суде я охотно назову его фамилию.
- Ах, в суде-е…, - протянул Максимилиан Джай, и его лицо исказилось от злобы. – Ну, вот и отправляйтесь в суд, а здесь, в моей мастерской, гнусно шантажировать меня я вам не позволю. Убирайтесь!
Мне показалось, что он готов наброситься на нас с кулаками.
- Ладно-ладно, - пробормотал Холмс, отступая. – Встретимся в суде.
Дверь за нами захлопнулась так, что на пол с шелестом посыпалась штукатурка.
- Не очень-то он испугался суда, - заметил я. – И оправдываться не начал. Похоже, что он не имеет никакого отношения к «запрещённым» копиям.
- Не имеет? Ха! А для чего ему, по-вашему, нужен тигель? Он, вот именно, старит картины в своей мастерской, и как раз собирался заняться этим, когда мы пришли. А полотно видели?
- Честно говоря, не обратил внимания.
- Это Фрагонар. Ну, с ней возни у него было бы немного – всего-то сто лет назад. Но каково самообладание!
И снова, в который уже раз, я был удивлён скрытыми талантами Холмса – ведь до сих пор я считал его полным профаном в живописи.
- Так значит, Джая вы тоже не исключаете? – удручённо спросил я.
- Ни в коем случае. Я вообще пока что не ставлю такой задачи. Я буду сравнивать и взвешивать, а не исключать. К тому же, как вы сами заметили, территориально резиденция Джая расположена к месту происшествия ближе других. Но мы с вами ещё не видели О.Суллона – самое время навестить его.
- Надеюсь, это не на другом конце Лондона? – я спросил об этом невольно, потому что за время наших хождений успел и устать, и проголодаться. Что до Холмса, он забывал обо всём на свете, когда шёл по следу. С ним бесполезно было в эти моменты заговаривать о простых человеческих слабостях.
- Нет, не так далеко, - только и откликнулся он. Мне ничего не оставалось делать, как последовать за ним.
Мы прошли примерно три квартала, и Холмс указал небольшое приземистое здание – не то лавку, не то хибарку с пыльным окном и донельзя рассохшейся дверью На медной табличке сквозь лишай зелени едва читалось: «О.Суллон, таксидермист. Набивка чучел. Антиквариат. Оценка.»
Дверного молотка или какого-то другого способа заявить о своём приходе не нашлось, и Холмс поколотил в дверь кулаком.
Нам открыл дверь высокий белокурый мужчина в чёрной кожаной куртке, издававшей при каждом его движении резкий свистящий звук. Поверх куртки был повязан кусок полотна – импровизированный передник, весь в жёлтых неаппетитных пятнах. Впрочем, и сам хозяин производил такое же неряшливое впечатление. Как весь его дом.
- Правда ли, что вы – оценщик? – сухо спросил его Холмс.
- Проходите, - проговорил О.Суллон. пропуская нас в дом.
Прямо с порога с ног валил острый запах сохнущих шкурок и чего-то очень похожего на запах анатомического театра – разлагающийся труп, щедро сдобренный формалином. Ко всему этому примешивался скипидар, свечной воск, имбирь и корица и почему-то запах жареной рыбы. Холмс, чей нюх был острее моего, тут же расчихался до слёз – они потекли по его скулам, оставляя влажные дорожки.
- Так-то вот, - с гордостью проговорил О.Суллон. – Это профессиональное – я набиваю чучела, приходится пользоваться кое-какими химикалиями.
- А нельзя ли открыть окно? – попросил Холмс, закрывая нос и рот носовым платком.
К нашему удивлению, окно запиралось на замок. О.Суллон отцепил от своего пояса огромную связку всевозможных ключей, позвякивающих, как металлические кастаньеты, долго ковырялся в замке и, наконец, распахнул ставни. Мы с Холмсом оба принялись жадно вдыхать уличный смог, казавшийся амброзией в этой вонючей мастерской Только теперь я смог осмотреться и увидел повсюду интересные предметы: антикварную мебель, картины, статуэтки, чучела птиц, шкурки, бивни, полусобранный скелет и серебряный сервиз, в беспорядке громоздящийся на огромном сундуке, старом и вычурном, очень массивным и прочным на вид.
- Что вы хотели оценить? – спросил О.Суллон, снова приторачивая ключи к поясу.
- Перстень, - сказал Холмс, снимая его с пальца и протягивая оценщику.
Глаза О.Суллона загорелись:
- Хотите продать?
- Пока что просто оценить.
- На вид очень даже…Но погодите, я возьму свою лупу.
- Да, кстати, мистер О. Суллон, проговорил Холмс, - вам ведь знаком художник Берт Дуглас?
- Зачем он вам? – поднял голову О. Суллон.
- Незачем, но это он порекомендовал обратиться к вам.
- Ну я немного знаком с ним…
- Не знаете, куда он мог подеваться? Я заказал ему копию «Старухи», она должна быть готова сегодня, но Дугласа весь день нет дома. По его словам я понял, что вы приятели. Может быть он что-то говорил о своих планах? Не собирался ли он куда-нибудь уехать?
- Нет, - буркнул О. Суллон, снова обращаясь к перстню. – Стоит эта вещица фунтов семьсот, во всяком случае, за меньшую сумму отдавать не советую. Если это все, что вы хотели, джентльмены, я прошу вас закончить визит. Не хочу быть невежливым, но у меня ответственный заказ.
Холмс, однако, не торопился уходить. Он с любопытством озирался по сторонам.
- Тут у вас очень интересно, - заметил он. – Вы сами набивали вот это чучело?
- Естественно, - казалось, хорошее расположение духа вернулось к О. Суллону, - все здесь – мое творчество. Вот эти две руки создают жизнь из смерти. посмотрите только, как жизненны эти чучела. Вон та лиса, например. Так и кажется, что она сейчас прыгнет и схватит мышку, не правда ли?
- А это кто? – указал Холмс на миниатюру из слоновой кости – женскую головку, принадлежавшую прелестнице явно латинского происхождения; девушке было не больше двадцати лет и глаза выдавали настоящую чертовку. – Какая прекрасная работа! Неужели ее автор тоже вы?
- Ну нет, мне такого не сделать, - с огорчением вздохнул О. Суллон, - это подарок.
- Старинная миниатюра?
- Нет, что вы, - О. Суллон усмехнулся невежеству Холмса, - совершенно современная работа. Девушке, изображенной здесь, и сейчас всего только двадцать пять.
- Да? Кто он?
О. Суллон снова вздохнул:
- Какое это имеет значение? Ну ладно, если вам это интересно. это Томасина Риволетти, дочь Винцента Риволетти.
Я присвистнул. Имя Риволетти было мне знакомо. Этот крупный фабрикант монополизировал стрелковое и охотничье оружие, его прибыли исчислялись шестизначными цифрами, а общее состояние готовилось обзавестись восьмым нулем.
- Полагаю, у вас ин малейших шансов, с иронической улыбкой проговорил Шерлок Холмс.
- Смейтесь сколько хотите, отозвался О. Суллон, - не все на свете измеряется деньгами, хотя, конечно, - и он вздохнул второй раз, - совсем без денег о Томасине нечего и думать. моя консультация стоит пять фунтов, сэр.
- Ну, - проговорил Холмс, - когда мы вышли из мастерской О. Суллона, - вот вам все трое, выбирайте.
- А если никто из троих?
Холмс хотел ответить, но вместо этого вновь снова разразился чиханием.
- Хм, - заметил я, - похоже Блэр этот, как и мечтал, все-таки заразил вас.
- Ничего похожего, - буркнул Холмс, с силой растирая нос ладонью, - просто не переношу запаха гниющих египетских мумий… Что ж, может быть и никто из них. Но что-то подсказывает мне, что игра сделана, как говорят крупье. И потом, этот ящик… Вы не находите, Уотсон, что он чем-то похож ключ?
- О. Суллон влюблен, любовь облагораживает человека.
- Даже набивщика чучел? – улыбнулся Холмс.
- Какая разница?
- Вы неисправимый романтик. Бог мой, Уотсон, я всегда поражался, насколько по-разному мы с вами воспринимаем одни и те же факты. Вы для меня бесценный спутник. Благодаря вам, я всегда имею возможность взглянуть на вещи под совсем иным углом, - он покачал головой, словно про себя изумляясь чему-то, и больше до самого дома я от него ничего не услышал.
Начинало смеркаться. Мы провели на ногах весь день, и я чувствовал себя совсем разбитым, к тому же, когда-то раненая нога разболелась от ходьбы и сырости, и я прихрамывал.
- Устали, Уотсон? – Холмс взял меня под руку.
- Да, устал, мечтаю о постели.
- Увы, вашим мечтам пока не суждено сбыться, - Холмс кивнул на стоящий перед нашим крыльцом полицейский возок.
- Лестрейд?
- Да. Обычно он является сюда неофициально и, должно быть, до смерти рад, что вы оказались причастны к делу – под видом сбора показаний он может теперь приехать за моей консультацией, не таясь от подчиненных.
Действительно, Лестрейд сидел перед камином и листал одну из книг Холмса.
- Вот уж не заподозрил бы в вас любви к поэзии! – воскликнул он, поднимаясь нам навстречу.
- Как вы догадались, что книга моя?
- Но-но, мистер Холмс, - Лестрейд шутливо погрозил пальцем, - на ней ваш экслибрис – отпечаток пальца и монограмма «SH».
- Надо же, заметили! – восхитился Холмс, разом отомстив за «любовь к поэзии». – Ну бог с ней, с книгой, скажите лучше, как ваши успехи.
- Что ж, - Лестрейд потер ладони, - кое-какие успехи есть. Мы узнали имя убитого – это Берт Дуглас, художник.
- Это известно и нам с Уотсоном, - невозмутимо кивнул Холмс.
- Но зато вы не знаете, кто убийца. А я знаю. Осталось только ордер получить, и все.
Холмс побледнел, его губы поджались, совсем исчезнув с лица.
- Сейчас все объясню, - ликовал Лестрейд. – У этого Дугласа одно время была натурщицей некая девица Вавилон. Но матримониальные планы он строил в отношении другой мисс – некой …
- … Остин, - не выдержал Холмс. – Давайте прямо к делу, Лестрейд – что у вас за манера, кота за хвост тянуть!
В другое время я не преминул бы заметить Холмсу, что это и его собственная излюбленная манера тоже, но сейчас я искренне сочувствовал моему другу, оказавшемуся, судя по всему, в проигрыше. Я знал, как мучительно для Холмса сознание превосходства над ним Скотланд-Ярда, а сейчас к этому были объективные причины – так или иначе, но имени Вавилон он не слышал и информацией о ней не владел.
- В самом деле, Лестрейд, выкладывайте, - сказал я сердито. – Вдруг еще вы не правы?
- Не прав? Ха-ха, как бы не так! Вот послушайте: отец этой самой Остин башмачник. Он и так-то недолюбливал будущего зятя, а тут пришел к нему отдать заказ – как раз те самые ботинки, по которым мы с вами определили мастера – и нате вам: застает этого Дугласа с этой Вавилон в такой двусмысленной позе, что и эксперт не решит, рисует он ее или … принимаете? Так вот, этот Остин при девице кричал, что убьет Дугласа в первой же темной подворотне. И не прошло двух недель, как он его и в самом деле убил.
- А доказательства? – лениво спросил Холмс, на чье лицо мало-помалу вернулись живые краски.
- Сейчас, - многочисленно пообещал Лестрейд, копаясь где-то у себя за пазухой. – Вот, смотрите. Это мы нашли у него при обыске, - и развернул некий завернутый в платок предмет.
- Пистолет? – воскликнул Холмс, снова белея как бумага.
- То-то, что пистолет! – физиономия Лестрейда так и светилась от сознания победы. – Итальянский, как видите.
- А сам он что говорит?
- Говорит, что пистолет у него давно, еще от отца. Разрешение на него есть. Ну да ничего, все равно не отвертится – проведем баллистическую экспертизу, и …
- Что это за экспертиза, Лестрейд? - полюбопытствовал я.
Но вместо Лестрейда объяснять мне взялся Холмс:
- Видите ли, Уотсон, при выстреле оружие оставляет на пуле и на гильзе свой совершенно индивидуальный след. След этот неповторим, и по нему, как по почерку можно определить из какого именно оружия выпущена пуля или отброшена гильза. Французы, являющиеся пионерами в криминалистике, уже составляют картотеку оружия, состоящую в описании этих самых индивидуальных качеств для каждой единицы, находящейся в обращении. Мы, англичане, немного отстаем от них, но, как видите, уже и у нас появились ростки рационального подхода к раскрытию преступлений. Что ж, поздравляю вас, Лестрейд, надеюсь, поделитесь со мной результатами экспертизы?
- Еще бы, обязательно поделюсь! Разделите мой триумф! – и инспектор полиции победоносно захохотал.
Лестрейд остался у нас ужинать, мы заговорились, и я снова остался ночевать у Холмса, борясь с упреками своей совести, но утешая себя тем, что жена привыкла к моему отсутствию, благодаря постоянным дежурствам в госпитале, и не должна беспокоиться, зная, что я с Холмсом.
И снова, как и накануне в парке, на меня навалился кошмар. Я видел пыльные портреты зловещих существ с птичьими телами и лицами стариков, обнаженных натурщиц с блестящими пистолетами в руках, а под конец за мной погналось чучело лисы в позолоченных очках.
Я проснулся в ледяном поту от того, что Холмс тряс меня за плечо. Свеча в его руке неровным светом освещала острое лицо, отражаясь в зрачках.
- Вам, похоже, приснилось что-то скверное? – тихо спросил он. – Вы стонали во сне и весь взмокли. Встаньте, покурите, а потом ляжете опять.
Я последовал его совету, но он не ушел, а, поставив свечу на прикроватный столик, раскрыл окно и уселся на подоконник, тоже с папиросой.
- Странная это область – сновидения, проговорил я, чувствуя себя смущенным. – Днем мы посетили этого таксидермиста, а ночь я убегаю от какого-то инфернального чучела лисы. Мозг, находясь в покое, слишком причудливо перерабатывает поступающую информацию.
Холмс, сидящий на подоконнике, казалось, не слышит меня, но при моих последних словах он вдруг вздрогнул и повернул ко мне голову:
- Что вы сказали, Уотсон?
- Бог мой, да ничего такого, - я развел руками. – Только лишь то, что наши сны – причудливое отражение действительности.
- А вы, - его голос стал вкрадчивым, он сполз с подоконника и пересел ко мне на кровать. – Вы, Уотсон, там, в парке, во время убийства что-нибудь видели во сне?
- Вряд ли это вам поможет, - усмехнулся я. – Мне снилась сущая белиберда.
- И можете припомнить?
Я пожал плечами и принялся рассказывать, стараясь ничего не упустить, но, в то же время, невольно посмеиваясь над собой.
К моему удивлению, Холмс слушал внимательно, его глаза не отрывались от моего лица, и в них – я видел это, говоря с ним - нарастало возбуждение. Наконец, когда я закончил, он, словно подчеркнув мой рассказ, хлопнул в ладоши:
- Уотсон, я знаю, кто убийца!
- Кто? - невольно вырвалось у меня.
- Завтра расскажу. При Лестрейде. Спите.
- Холмс! – возмутился я. – От любопытства я теперь не усну!
- Но ведь вы сами все только что рассказали мне. Анализируйте!
- Холмс, я только пересказал свой сон.
- Конечно…
- Но ведь это не Остин, нет?
- Не Остин.
- А эта… баллистическая экспертиза?
- Покажет, что Лестрейд ошибается, а я прав.
- Холмс!
- Уотсон, вы утомлены, вы и в самом деле очень хотите спать…
Его взгляд стал тягучим, как расплавленная карамель, голос протяжным и мягким.
- Холмс, прекратите свои штучки, - сказал я , до слез зевая.
С тихим ласковым смехом он толкнул меня в плечо и опрокинул на постель:
- Сказал вам «завтра», значит завтра. Добрых снов.
Так мне и не удалось ничего добиться, и я еще долго ворочался в постели, пытаясь разрешить заданную загадку, пока не заснул.
Когда, проснувшись, я спустился в гостиную, Холмса не было. Меня ждали дедла в госпитале, я провел там время до полудня, осматривая поправляющихся жертв катастрофы, но и в полдень Холмс еще не вернулся. Появился он ближе к вечеру, усталый, но довольный. Сразу же вытащил из кармана и бросил на стол какой-то цилиндрический предмет.
- Что это, Уотсон?
Я взял вещицу в руки:
- По-моему, наствольный глушитель.
- Совершенно верно. Ну а теперь дождемся Лестрейда, он должен появиться с минуты на минуту. Хотите пока чаю?
- Где вы нашли этот глушитель?
- На свалке – где же еще ему быть? Ну не хотите чаю – не надо. А я выпью. У меня весь день во рту ни крошки не было, так что еще, пожалуй, съем кусок вон того пирога с яблоками.
Он принялся бодро жевать, а я смотрел на него, с трудом подавляя желание взять великого сыщика за воротник и хорошенько потрясти – авось и вытрясу что-нибудь.
Возможно, я проиграл бы своему темпераменту в этом поединке, но выручил звонок в дверь.
- Это Лестрейд, - обрадовался Холмс. – Впустите его, Уотсон.
Физиономия полицейского сыщика отражала самое глубокое уныние.
- Пуля не совпадает? – весело догадался Холмс?
- Не совпадает, проклятая! – Лестрейд в сердцах махнул рукой. – Так все удачно связывалось и – на тебе! Стреляли не из пистолета Остина.
- Не расстраивайтесь, Лестрейд, - Холмс порылся в кармане. – Может это лучше подойдет? – он небрежно бросил на стол маленький свинцовый сильно расплющенный цилиндрик.
Лестрейд как коршун бросился на него:
- Где вы это взяли?
- Вытащил из деревянной стойки забора. Надо же было убийце где-то практиковаться в стрельбе.
- Забора? Какого забора?
- Ближайшего к дому убийцы. Там как раз удобный пустырь, весь прямо-таки усыпанный битым стеклом и дырявыми жестянками – настоящий тир.
- К дому убийцы? – повторил Лестрейд. – Как вы его нашли?
Холмс удобно устроился в кресле, посматривая на нас с Лестрейдом снисходительно.
- Я начал с того, инспектор, что разработал – при помощи Уотсона, разумеется – очередную теорию – да-да, одну из тех, за которые вы так смеетесь надо мной у себя в Скотланд-Ярде, хотя я не устаю доказывать вам их правильность. Я подробнейшим образом выяснил, что снилось Уотсону на скамье в Ковент-Гарденсе, и решил уподобиться языческому оракулу, толкуя сны.
- Бросьте шутить! – вспыхнул Лестрейд. – Речь идет об убийстве, а вы болтаете о толковании снов!
- А я и не думаю шутить. Уотсон сам навел меня ан эту мысль, заметив сегодня ночью, что наши сны всего лишь отражение действительности. Он присутствовал при убийстве, и, хотя мозг его был затуманен сном, но он не мог совсем ничего не слышать и не чувствовать. Он даже кое-что видел – настолько, насколько позволяли сомкнутые веки. Мне оставалось только расшифровать столь своеобразные свидетельские показания.
- И как же вы их расшифровали? – нетерпеливо спросил Лестрейд.
- Не знаю, удалось ли мне это сделать в том случае, если бы круг подозреваемых не был очерчен, - заметил Холмс, - но, к счастью, я придерживаюсь постулата о том, что преступление притягивает преступление, а мне стало известно, что покойный Берт Дуглас рисовал «запрещенные» копии, зарабатывая этим немалые деньги. я стал искать убийцу среди трех названных мне вероятных сообщников. Мы с Уотсоном видели всех троих, но никаких прямых улик не выявили. А вот теперь сыщик-оракул приступает к толкованию.
Он немного повозился в кресле, устраиваясь еще удобнее и, я бы сказал, значительнее. Мы с Лестрейдом молчали, не решаясь поторопить его – он вполне мог бы после этого и замолчать совсем или пуститься в бесконечные отступления, дразня наше любопытство, с нескрываемым удовольствием.
- Прежде всего Уотсон говорил о лесе, - прикрыв глаза, начал Холмс. – Зловещий шорох деревьев, таящаяся угроза…Что это могло быть наяву? Без сомнения, шелест кустов. Ветра не было. Стало быть, из кустов вышли люди. Почему в видениях Уотсона присутствовал элемент угрозы, спросил я себя. Потому, вероятно, что разговор этих людей не был мирным. Они ссорились. Их голоса звучали приглушенно и угрожающе. Далее в сновидении появляется шум воды и треск огня, запах гари, дыма. Полагаю, извините за прозу, что кто-то из собеседников попросту облегчился в кусты, а потом они закурили и, куря, продолжали ссориться. Дальше Уотсону привиделась гроза. Именно это и был момент выстрелов – пороховой запах, хлопок, вспышка – всё это отразилось в спящем мозгу моего друга. Кстати, тут-то я и подумал о глушителе. Как ни устал Уотсон и как ни крепок был его сон, всё же сомневаюсь, что обычный пистолетный выстрел в двух шагах не разбудил бы его. А вот следующее представление прямо навело меня на след убийцы. Уотсону привиделся зверь: свистящий шелест чешуи, бряцанье когтей и отвратительный трупный запах. Вспомните, Уотсон, как шелестела при движениях куртка О.Суллона, как позвякивала у него на поясе связка ключей. Ну а запах его мастерской я, например, и до сих пор чувствую. Пронзительный визг – звук сворачиваемого со ствола глушителя. И, как подтверждение моей догадки, запах скипидара от падающих во сне Уотсона деревьев. Несомненно, все это было навеяно треском ломающихся кустов, сквозь которые продирался, убегая, преступник. А запахом скипидара его одежда пропиталась не меньше, чем запахом тления. Так вот, проанализировав все это, я отправился из Ковент-Гарденса к дому О.Суллона, стараясь вообразить, как бы я поступил на его месте, будь у меня необходимость избавиться от оружия. Так я нашел глушитель. Что до пистолета, думаю, О.Суллон побоялся выбросить подарок отца потенциальной невесты – вы ведь помните, Уотсон, о его отношениях с семьей Риволетти? Вы наверняка его отыщете, Лестрейд, если поторопитесь.
- Но почему, за что он убил Дугласа? – спросил я.
- Помните ключ? Уверен, он от сундука О.Суллона. уверен, что именно там хранятся деньги, вырученные за продажу «запрещенных копий». Так часто делается: ларчик у одного, ключ у другого. У обоих были планы на женитьбу, обоим нужны были деньги, а деньги, джентльмены, это такой предмет, который без обид никогда не поделишь.
- Почему же он не взял ключ?
- Скорее всего, не успел – его, должно быть, вспугнула та самая ночная бабочка, что нашла труп. А потом, главное для него было устранить сообщника, а сундук, в конце концов, он и так как-нибудь открыл бы. кстати, Лестрейд, присмотритесь еще к молодому Олдигейту – сдается мне, подделками он тоже балуется. Так или иначе, рыльце у него в пушку. Это, правда, только внешнее впечатление, но уж коли я избрал себе роль пифии, приходится внимательнее относиться к своим предчувствиям.
Лестрейд недоверчиво хмыкнул, но – я это видел – на самом деле слова Холмса заставили его отнестись с доверием к выводам сыщика – дилетанта.
- Ну хорошо, - резковато сказал он, решившись, - я тотчас отправлю наряд на квартиру О.Суллона. но что, если я не найду у него оружия?
- Только, если будете плохо искать. Пуля – вот она.
- Да, правда… пуля …
- Не медлите, Лестрейд, О.Суллон не дурак. наш визит мог его и насторожить.
- Я отправляюсь немедленно, - кивнул полицейский.
***
Остается сообщить лишь немногое: О.Суллон предстал перед судом и был осужден, оружие у него нашли и изъяли. Что же до мистера Олдигейта, он попался на фальшивой картине три года спустя и отправился в Дартмур отбывать наказание. О других участниках драмы, увы, я больше ничего не слышал.

В следующем рассказе читатель не найдёт детективной истории, к которым уже привык готовиться, видя в заглавии фамилию Холмса. Но нечто любопытное в нём, безусловно, найдётся – во всяком случае, он иллюстрирует своеобразие личности моего друга.
Дело было поздним вечером. Стоял ноябрь. Холмс в те дни злоупотреблял известным белым порошком и пребывал в состоянии отрешённо- мечтательном. Дело, правда, далеко не заходило – одна-две понюшки в день – не больше. Но работы у него не было, и я начинал тревожиться. Впрочем, в тот вечер, о котором идёт речь, атмосфера квартиры на Бейкер - стрит к беспокойству не располагала. Дождь барабанил в стекло, в камине тихо горел огонь, на стене уютно тикали ходики. Я устроился в кресле с популярным медицинским журналом и просматривал статью по прикладной психиатрии. Холмс с час пиликал на скрипке, пока, утомлённый этим занятием не отложил смычок и не потянулся к заветной коробочке.
-Как раз читаю про жертву кокаина, - как бы между прочим заметил я ему.
К моему изумлению, это не вызвало ни возражения, ни протеста.
–Что-нибудь интересное, -полюбопытствовал он довольно лениво, но, в общем, миролюбиво.
-На мой вкус, интересно. Речь идёт о молодой женщине далеко не среднего остатка. Которая из-за нервной болезни была вынуждена довольно длительно принимать опий, пристрастилась к нему, потом перешла на кокаин и кончила в конце концов тяжёлым психозом и смертью. Талантливо написано даже с художественной точки зрения, а не только с медицинской.
- И можно взглянуть? – Шерлок Холмс протянул за статьёй свою длинную руку.
Я выпустил журнал из рук, и он завладел им. После чего принялся вычитывать куски – то ли мне, то ли себе самому. У него, впрочем, и раньше была такая манера: он читал по своим собственным, только одному ему понятным правилам, то пробегая часть текста, что называется, «по диагонали», то вдруг возвращаясь назад и подолгу застревая на одном абзаце, поэтому я не привожу здесь текста в его изложении – неподготовленного читателя это может и утомить, и озадачить. Просто изложу статью своими словами, избегая, по возможности, медицинских терминов.
Итак, речь шла о некой миледи К. Страдая невритом лицевого нерва, она испытывала сильнейшие боли и довольно часто была вынуждена прибегать к настойке опия. Увы, болезнь совпала и с душевной драмой – смертью от тяжёлой формы скарлатины младшей сестры.
Жила упомянутая миледи вместе с матерью и братом, который служил офицером индийской армии, находясь при этом в годичном отпуске.
Из Индии он привёз в качестве подарка сестре массивное серебряное зеркало в узорной раме – из тех искусных вещиц, которыми так богат и славится Восток. Зеркало распаковали и установили в комнате молодой женщины.
Как все серебряные зеркала, оно не было совершенно прозрачным, а скорее чуть мутноватым. В первый же вечер, расчёсываясь перед ним при скудном свечном освещении, женщина вдруг отпрянула и обратилась к присутствующему тут же брату.
- Арт, ты ничего не видел в зеркале странного?
- Нет, а что я там мог увидеть?
- Ничего, - пробормотала его сестра. - Мне показалось…
Расспросы ни к чему не привели. К тому же брат и мать не слишком настаивали, не желая волновать женщину. Затем история словно бы забылась, но некоторые странности за молодой женщиной стали замечать то и дело. Она избегала находиться в комнате с зеркалом в вечернее время, перестала ночевать в ней, но зато при свете подолгу сидела одна перед ним и что-то негромко бормотала. Дальше – больше. Вдруг зеркало оказалось завешено, затем повёрнуто к стенке, а там и вовсе придавлено к ней придвинутым комодом. Казалось, женщина боится, что оттуда, из зеркальной глубины, может появиться какое-нибудь чудовище, готовое разорвать её в клочья. Однако, на предложение избавиться от зеркала она ответила столь резким отказом, что уставшие волноваться родственники обратились, наконец, к психиатру. Под видом знакомого брата к ним в дом был приглашён молодой врач, специалист по душевным болезням, доктор Дэйрн. Вот он-то и обратил внимание на имеющийся у миледи хронический насморк – весьма характерный маркёр кокаинизма. Миледи расспросили настойчиво. И она призналась сразу в двух вещах – во-первых, в том, что она, действительно, принимает кокаин, а, во-вторых, и это вызвало у её родных настоящую панику. В том, что в зеркале она видит силуэт своей умершей сестры, и сестра из зеркала разговаривает с ней.
Молодой психиатр прописал что-то успокоительное, но, к сожалению, недооценил степени увлечения своей пациентки наркотическим дурманом. Пообещав больше не использовать кокаин, миледи К. своего обещания не исполнила, а лишь стала предаваться своему пороку тайно. Не оставила её потусторонними визитами и умершая сестра. Однако, опасаясь водворения в психиатрическую клинику, от родных миледи К. свои переживания скрывала. Это ей удавалось достаточно долго и хорошо, пока болезнь не приняла самые серьёзные формы: несчастная женщина перестала следить за собой, дни проводила перед зеркалом и разговаривала с ним вслух. Наконец, потерявший терпение брат потихоньку от сестры вынес зеркало из дома и увёз. Войдя, как обычно, в комнату и не найдя предмета своего интереса на месте, миледи впала в буйство – полуодетая, с распущенными волосами, она металась по дому и била все зеркала, пока, наконец, осколком одного из них не перерезала себе вены на обеих руках. Спасти несчастную не удалось – она истекла кровью.
- Полагаете, причиной всему был кокаин? – скептически спросил Холмс, откладывая журнал в сторону.
- Что же ещё? В роду у этой женщины никогда не было душевнобольных, раньше за ней не замечалось ничего странного. Нет-нет, я склонен видеть причину всех несчастий именно в кокаине.
Холмс откинулся в кресле, соединив кончики пальцев – его любимая поза и для внимания и для рассуждений.
- Дорогой мой Уотсон, - ласково и терпеливо начал он. - Ваша беда в чрезмерной уж прямолинейности мышления. Вы – ортодокс. Вы никогда не допускаете иного толкования, нежели то, что первым бросилось вам в глаза.
- Иного толкования? Я что-то не понимаю, о чём вы говорите.
- Я говорю о зеркале, друг мой Уотсон. Вы никогда не задумывались о том, что в зеркалах, в самом деле, скрыта мистическая сущность? А тем более в зеркалах, сделанных на Востоке.
- Я не совсем понимаю.
- Ну как же! Например, существует обычай завешивать зеркала в доме, где находится умерший. Знаете, почему? Считается, что отразившись в зеркале, духовная эманация покойника - попросту говоря, призрак – может поселиться в зеркальной глубине. И ведь этот предрассудок очень широко распространён, передаётся из поколения в поколение. Вы полагаете, так было бы, если бы за этим ровно ничего не стояло?
Я, немного растерявшись, пожал плечами. А Холмс продолжал задумчиво, чуть ли не нараспев:
- Существует ещё много поверий, много необъяснимых странностей, связанных с зеркалами. А взять рождественские гадания, восходящие к древним временам язычества… Вы знаете, например, что в рождественскую ночь тот, кому суждено умереть в ближайшем году, отразится в зеркале без головы?
- Но, Холмс, не верите же вы сами…
- Верю, ибо абсурдно, - перебил он. – Во что ещё и верить, как не в нечистую силу, явление призраков и рождественские гадания? То, что постигается рассудком, веры вообще не требует.
- Уверен, что вы шутите, - покачал головой я. - Вы – такой практический человек… Мне всегда казалось, вы напрочь лишены буйства фантазии. Для Вас всегда существует одно объяснение, строго основанное на фактах. Вы…
- Ортодокс, не так ли? – он превесело рассмеялся. – Вот Вы и вернули мне комплимент.
Я недоверчиво покосился на него – разыгрывает? Шутит? Что мистического может быть в простом кусочке стекла, покрытом серебряной амальгамой? И, главное, Холмсу ли говорить об этом?
- Вы полагаете, я Вас разыгрываю? – безошибочно угадал он. – Хорошо, пойдемте.
- Куда? – удивился я.
- В мою спальню. Там найдется подходящее зеркало.
Он неожиданно проворно ухватил меня за руку и потянул за собой. Пальцы у него были влажные и подрагивали – не то от волнения, не то от жажды кокаина.
В его комнате наверху свет был сумрачный и неверный – на прикроватном столике колеблющимся пламенем горел ночник. Большую часть маленькой по размеру спальни занимала широкая по размеру кровать, даже Холмс, имевший рост больше шести футов, помещался на ней при желании как вдоль, так и поперек. Кровать эта, кстати сказать, всегда пребывала в состоянии художественного беспорядка, поскольку ее хозяин предавался сну по потребности, отнюдь не всегда сообразовываясь со временем суток или какими-то иными условностями. Лежало на ней три подушки в чехлах из окрашенного светло-сиреневым льняного полотна. Простыня, правда, всегда была чистой и ровной - скомканных простыней Холмс не переносил даже зрительно, не говоря уж о том, чтобы спать на них. В пододеяльник было, как правило, вставлено шерстяное одеяло, но другое, пуховое, брошено было в изножье, а где-нибудь сбоку примостился еще и шотландский плед. Холмс отвратительно переносил холод в спальне, не мог заснуть и ругательски ругал спартанскую привычку англичан не ставить в спальнях камины, при всем при том в условиях расследования он мог часами лежать зимой на снегу без всякого видимого вреда для себя, а играя роль какого-нибудь бродяги, ночевал на каменном полу харчевни, и спал прекрасно. Я как-то указал ему на это, рассчитывая упрекнуть в притворстве. «Вот уж нет – возразил от мне тогда. – по природе я неженка, на что, кстати, постоянно в детстве сетовал мой отец. Но артистизм натуры, к счастью, позволяет мне вживаться в роль. Когда я в гриме бродяги и изображаю бродягу, я сам - бродяга, а для бродяги, знаете ли, ночевать на голом полу – дело привычное. Но я сам – Шерлок Холмс – уж извините, хочу или спать, или стучать зубами. Вместе у меня и то и другое не выходит».
Над кроватью висел когда-то балдахин, но был заменен на демократичную занавеску, почти никогда, впрочем, не задергивающуюся. Прикроватный столик был тоже завален, как правило, самым различным хламом – от пробирок и пакетиков с реактивами до репродукций в рамках. По утрам забавно было порой наблюдать, как толком еще не проснувшийся Холмс нашаривает среди всего этого часы или спички, роняя на пол книги, чашки, подсвечник или вышеупомянутый ночник, сделанный в виде свернувшейся кольцом кобры. Это притом, что Холмс панически боялся змей и цепенел при виде самого безобидного ужика, бледнея, как смерть. Была в комнате еще полка с книгами, гардероб, еле втиснувшийся в угол, и трюмо с узорной темной рамой. Ни стульев, ни кресел Холмс в спальне не держал, предпочитая сидеть или прямо на кровати, или на широком подоконнике. Впрочем, кроме ночных часов и короткого времени наших взаимных обид, мой друг предпочитал своей спальне гостиную.
Да, вот еще что немаловажно – стены комнаты были обиты панелями под дуб, очень темными. Это придавало обители Холмса мрачность днем и таинственность вечером. Зато, когда солнце заглядывало в окно – а это случалось перед закатом – обстановка смотрелась богато и выигрышно.
Но все это было для меня привычно и незаметно – ведь живя в определенной обстановке, рано или поздно совсем перестаешь ее замечать – разве что произойдут какие-то существенные перемены, да и то тогда ломаешь себе голову, что здесь не так: не то шторы другого цвета, не то стол переставили ближе к дивану.
Холмс же приведя меня в спальню, остановился перед трюмо и указал на него движением подбородка.
- Ну и что? – не понял я.
- Посмотрите.
- Ну? Зеркало, как зеркало…
- Полагаете? – голос его странным образом преобразился и звучал теперь приглушенно. – А Вы уверены, что то изображение, которое мы видим на поверхности зеркальной глади, является всего лишь иллюзией?
- Господи, Холмс, а чем же еще?
Его бледная физиономия выглядела необыкновенно строго и серьезно, в глазах ин тени смеха.
- Почему бы ни предположить – все также тихо проговорил он, чот зеркало – всего лишь окно в совершенно другое бытие, живущее по своим законам?
- Черт побери! – рассердился я – А почему это нужно предполагать?
- Тс-с! - прижал он палец к губам. – Поосторожней упоминайте черта, когда стоите перед зеркалом.
Я поневоле зябко шевельнул плечами – приглушенный голос Холмса и его тон действовали ан меня. Появилось смутное ощущение готовящегося откровения.
- Я Вам кое-что покажу – пообещал Холмс. – Поглядите туда, только не торопитесь. Приглядитесь к нему, как следует.
- К кому? К моему отражению?
- Для начала можете к моему. только будьте внимательны, не спешите.
Чувствуя себя полным идиотом, я уставился на отражение Холмса, стоящего рядом со мной. Разглядывать было особенно нечего: хорошо знакомое узкое бледное лицо, глубоко посаженные глаза, радужки которых темно-серого цвета, тонкие губы, чуть изгибающиеся в усмешке. Руки он засунул в карманы мягкой домашней куртки и покачивался на ступнях, ожидая, пока я на него насмотрюсь.
- Ну? – наконец не выдержал я.
- Подождите, не отводите пока взгляд. А теперь быстро посмотрите на меня и скажите, нет ли каких-то отличий по сравнению с тем, что Вы видели в зеркале.
Я быстро повернулся и посмотрел. Черт знает с чем это связано, но мне вдруг и в самом деле показалось, что лицо моего друга какое- то не такое.
- Проделайте обратный трюк – попросил Холмс. – поглядите теперь на меня так же долго и внимательно, а потом отвернитесь и посмотрите в зеркало – на мое отражение, я имею в виду.
Я послушался. Несходство стало еще ярче. Я снова обернулся к Холмсу. Холмс улыбался. Готов поклясться, у отражения в зеркале никакой улыбки не было! Проверяя, я быстро взглянул в зеркало – отражение было серьезным, обернулся – улыбка по прежнему трогала губы Холмса.
- Вы разыгрываете меня! – не выдержал я.
Холмс улыбнулся еще шире:
- В зеркале мы видим отражение симметричное реальному человеку, - сказал он, а вовсе не этого человека. Посмотрите теперь на себя.
Я с опаской взглянул.
- У Вас шрам над бровью – проговорил Холмс, легко коснувшись моего лба пальцем, – над какой именно – правой или левой?
- Над левой.
- А у Вашего отражения?
- Над правой, но, Холмс, это же…
- Подождите, это еще не все.
Он вытащил из кармана – левого? правого? – свои часы. На их циферблате не было цифр – они обозначались маленькими серебряными звездами. Часы были подарены ему одной высокопоставленной особой, имя которой я здесь не назову. Повернув часы циферблатом к зеркалу, Холмс тихо сказал мне чуть ли не на ухо:
- Сейчас половина двенадцатого ночи. Мои часы верны, я это прекрасно знаю. Сколько на них?
Маленькая стрелка двигалась несколько несогласованно с большой. Она стояла почти точно на двенадцати, тогда как минутная упиралась в нижнюю звездочку, соответствующую шести часам.
Я пожал плечами:
- Половина двенадцатого – пожал плечами я.
- Хорошо – Холмс убрал часы в карман. – а теперь скажите, ночь наступает или идет на убыль?
- Я, правда, ничего не понимаю, - сказал я, - но ответить Вам могу: ночь наступает и, конечно, на убыль она еще не идет.
- Как в таком случае должна располагаться на небе луна?
- Ближе к востоку.
- Посмотрите в зеркало – где она?
- Да нигде. Сегодня пасмурно, и ее просто не видно
- Хорошо, скажите, где она должна быть. Нет, не поворачивайтесь, покажите в зеркале.
- Ну, там, – указал я – в той части окна.
- Теперь повернитесь. Где?
- Там.
- Вы указали иное направление.
- Потому что Вы меня запутали с Вашим зеркалом, - оправдывался я.
- Теперь Вы распутались. Укажите, где?
- Там.
- Повернитесь к зеркалу – где?
- Там, - уже начиная терять терпение, снова указал я, но именно в этот момент проклятая луна выглянула и совсем с противоположной стороны.
- Луна там движется с запада на восток, - заметил Холмс, указывая на зеркало, поэтому и время там идет вспять.
- Какая чушь!
- Вы полагаете? А сколько сейчас времени? – он снова поднес к стеклу циферблат часов.
Мне показалось, что с циферблатом что-то не так, но, руководствуясь здравым смыслом, я сказал:
- Тридцать пять минут двенадцатого.
- А Вы учли симметрию отражения? - заботливо уточнил Холмс.
- Да, конечно.
- Посмотрите, - он повернул часы и поднес к моим глазам: одиннадцать двадцать пять.
- Вы перевели стрелки!
- Что бы я с ними ни сделал, Вы только что сказали, будто видели на них тридцать пять минут. Время двинулось вспять, видите. Эдак мы с Вами превратимся в младенцев, стоя и дальше перед этим зеркалом.
Я посмотрел в зеркало, отражение Холмса улыбалось. Обернулся – мой друг был невозмутимо серьезен. Проклятье! Я не мог поймать его.
Я посмотрел на ходики, тоже отражающиеся в зеркале – точно, тридцать пять минут двенадцатого, даже уже без двадцати. Тихий смех Холмса у меня над ухом заставил меня вздрогнуть. Я слышал его смех. Но на лице отражения не было и тени улыбки. Это уже отдавало мистикой. Я обернулся так быстро, как только мог – мой друг хохотал. Я хотел глянуть в зеркало – и не смог этого сделать, остановленный простой мыслью: »Если я увижу, что отражение серьёзно, я начну сходить с ума.»
-За часами приглядываете? – спросил Холмс сквозь смех. – Думаете, пошаливают?
- Думаю, до них вам так просто не дотянуться, чтобы перевести стрелки.
- Может, и луну тоже я сдвинул? Кстати, вы помните, как правильно определить стороны света по полярной звезде?
- Ну, помню. Нужно встать к ней лицом, и тогда справа у вас будет восток, а слева запад.
- Если отражение в зеркале проделает тот же трюк, как думаете, что у него получится? Вы помните, что правая рука отражения соответствует вашей левой руке и наоборот?
- Ну, помню. И что?
- Ваше отражение стоит лицом на запад. С какой стороны у него юг?
- Слева.
- А у Вас, если Вы встанете лицом на запад?
- Справа.
- Слева, Уотсон. Попробуйте, если не верите. Что же получается? Левая рука отражения соответствует вашей правой или левой руке?
- Левой, пробормотал я, уже ни в чём на свете не уверенный.
- Хорошо. Поднимите левую руку. Какую руку подняло отражение?
- Левую.
- С какой стороны у него сердце?
- Слева.
- Прекрасно. Если Вы повернётесь к зеркалу спиной, какая рука отражения будет соответствовать Вашей левой руке?
- Всё равно левая, - сказал я, стараясь заметить подвох.
- Это может быть только в одном случае, Уотсон, - голос Холмса ещё понизился, сделавшись свистящим шёпотом. – Если, когда вы повернётесь спиной, отражение останется в том же положении, как сейчас, то есть отделится от вас и не повернётся.
- Этого не может быть! – быстро сказал я.
- Не может быть иначе – посмотрите сами. Чтобы правая сторона одного человека совпала с правой стороной другого, они должны стоять только в затылок, а не лицом друг к другу.
В доказательство он встал за моей спиной и положил руку на моё плечо.
- Кстати, о сторонах света…, - проговорил он мне в самое ухо, - Куда укажет мой двойник в зеркале, если я укажу на запад?
- На восток... То есть, нет… на запад, разумеется.
- А где у нас находится запад?
- Там, за окном.
- У него там что же, другой запад, Уотсон?
- Ну нет, там, у себя, он указывает на запад, а здесь, у нас, это направление на восток.
- Значит, в зазеркалье запад находится на востоке?
Я промолчал, запутанный окончательно и бесповоротно.
- Если два человека стоят спиной на запад, - сказал Холмс, - то можно признать одно из двух: либо запад одного не совпадает с западом другого, либо они стоят друг к другу в затылок. И в том, и в другом случае, картина получается неутешительная. Либо придётся признать, что зазеркалье =- обособленный мир, либо что вам только кажется, будто отражение стоит к вам лицом, в то время, как на самом деле оно повёрнуто затылком. И то, и другое может означать лишь автономную жизнь зазеркального мира, что и требовалось доказать.
Я растерянно потрогал ладонью лоб.
- Холмс…
- Да, мой друг? – предупредительно откликнулся он, заглядывая мне в глаза.
- Холмс, вы запутали меня, но не думайте, что я после этого поверю в то, что…, - я покосился в зеркало. Наши отражения ждали. И мой двойник тоже ждал – я готов был поклясться, что он ждёт продолжения с насмешкой. Его губы кривились в улыбке…Я быстро схватился рукой за угол рта. Он тоже проделал это, но как-то нехотя и с опозданием на долю секунды. Двойник Холмса нагло улыбнулся. Холмс оставался серьёзным.
- Я сейчас, - сказал я, отступая.
Мне необходимо было покинуть эту затемнённую комнату с колеблющимся светом ночника, с тихим голосом Холмса и его улыбающимся зеркалом. Я задыхался, в виске стучало преддверием мигрени.
- Куда вы?
- Сейчас…Здесь душно…
- Уотсон, подождите, я…
Но я уже не слушал – толкнув дверь, я вывалился из комнаты, сильно ударившись плечом о косяк, налёг грудью на перила и прикрыл глаза, чтобы справиться с острым приступом дурноты.
- Что с вами? – допытывался Холмс, теребя меня за плечо, - Вы так сильно побледнели – вам плохо?
- Только не смейтесь, - попросил я.
- Над чем смеяться? Вы с ума сошли! – возмутился он.
В его голосе звучала искренняя тревога – если бы не это, я промолчал бы. Но он, похоже, и впрямь перепугался из-за моего внезапного болезненного вида. И я сказал:
- Мне вдруг показалось, что…, но вы обещали не смеяться – помните! – показалось, что отражение в зеркале – это не я, а другой человек.
Холмс поднял брови. По-моему, ему очень даже хотелось засмеяться, но он удержался.
- Я понимаю, что это всего лишь иллюзия, - сказал я, - прекрасно понимаю. Просто мне не совсем хорошо – вот и начинает казаться всякая…всякое…
- Может быть, вы приляжете, - смешливость Холмса снова отступила перед беспокойством за меня.
- Спасибо, мне уже лучше.
- Тогда давайте спустимся и выпьем чаю, предложил он.
Мы переместились в гостиную, где Холмс сам приготовил чай, разлил по чашкам, нарезал ломтиками лимон и сел напротив меня. Его лицо сейчас было строгим и спокойным, без тени улыбки.
- Я думаю, моё болезненное состояние вызвано внезапным изменением кровяного давления и не имеет отношения к зеркалу, - сказал я.
- А если бы вы не покинули так поспешно комнату, а остались стоять перед зеркалом дальше? – спросил он, сощурившись, и, не дожидаясь ответа, продолжал, накрыв мою руку своей:
- Я должен извиниться перед вами, Уотсон. Я нарочно разыграл и запутал вас.
- Ну, это-то я понял.
- Мне только хотелось доказать вам, что сумасшествие не всегда рождается в маковой коробочке или определяется дурной наследственностью. Психика человека очень хрупка и очень тонко настроена – достаточно нескольких простых совпадений: сумерки, дубовые обои, мой тихий голос – и вот уже вы почти потеряли почву под ногами, а прояви я настойчивость или будь вы сами менее реалистического склада – кто знает, чем всё это закончилось бы. В случае, описанном в вашем журнале, определённый душевный настрой: болезнь, скорбь по умершей сестре – тоже сделали своё дело. Иногда одна случайная мысль, иллюзия в плохо освещённой комнате - запускает целую цепную реакцию душевной болезни. А иногда с ума можно свести и специально.
- Как вы сейчас пытались проделать это со мной? – улыбнулся я.
- Ну что вы! – почти обиделся Холмс. – Я бы этого ни за что не допустил. Вы меня и так напугали своим внезапным приступом дурноты. Но в моей практике. между прочим, был случай, когда муж свёл с ума жену из-за наследства Причём, заметьте, женщина не отличалась прежде слабостью психики и никаких странностей за ней не водилось.
Мне в голову пришла вполне закономерная мысль:
- Послушайте, Холмс, а что, если и в этом случае имело место то же самое? Что, если брат наследовал сестре и нарочно привёз зеркало, зная, скажем, её слабость к мистике Востока и о том, что она принимает наркотики?
- Тпр-р-у! – смеясь, перебил Холмс. Бог знает, до чего вы сейчас договоритесь, Уотсон. Говорю вам, будьте осторожны с мыслями. Человеческий мозг так полон загадок, что разбираться в нём куда сложнее и опаснее, чем даже расковыривать артиллерийский снаряд.
- А стали бы вы бросать в начинку снаряда горящие спички? – спросил я, хитро прищурившись.
- К чему это вы? – не понял Холмс.
- Ответьте!
- Конечно, нет – это слишком опасно.
- Так почему же вы бросаете «горящие спички» в мозг? – я указал на флакон с кокаином. – Вы непоследовательны, Холмс. Предупреждаю вас: едва вы снова попробуете эту дрянь, я тоже отведу вас к зеркалу. Посмотрим, что вам скажет ваше отражение тогда.
- Не сейчас, - снова улыбнулся, но теперь уже без ехидства, своей привычной, хотя и редкой, мягкой улыбкой Холмс. – Уже очень поздно. Пойдёмте лучше спать.
- А вы не побоитесь спать в одной комнате с зеркалом? – совсем уж расшалился я.
Улыбка Холмса стала загадочной:
- Поглядим…, - как-то неопределённо пообещал он.



конец

Я привык каждый вечер видеть его здесь. Он очень стар. Сед, как лунь. Когда-то, полагаю, он был высок и строен, но теперь просто страшно худ, спина у него согнутая, и при ходьбе он опирается на две палки сразу. У него глаза цвета осеннего неба. Их взгляд отрешённо скользит, ни на чём не задерживаясь. Вернее сказать, задерживаясь на ничём. На это ничто он может смотреть очень долго, и выражение его лица непроницаемо, как гипсовая маска.
Он приходит из-за холма, подолгу отдыхая после каждых десяти шагов. Это его система. Он ригиден, как все старики. Потом он садится на камень у самой воды и, положив подбородок на ручку одной из своих палок, сидит, не то думая о чём-то своём, не то задремав.
Я хотел бы нарисовать его, но не могу делать это исподтишка. А заговорить не решаюсь, хотя иногда он как будто бы косится в мою сторону. У него суровое лицо, совсем не походит на то, что принято называть «добренький дедушка».
Сегодня он опаздывает к своему обычному часу. И, услышав, наконец, его шаги, я понимаю, что что-то не так. Спина согнута больше, чем прежде, шаги ещё неуверенней, и опора на трости ещё тяжелее. И останавливается он не через десять, а через пять шагов. Нет, теперь через шесть. Похоже, сегодня он вообще не придерживается своей системы.
Наконец, достигнув привычного камня, садится медленно и тяжело. Вынимает из кармана платок, но и ещё кое-что выпадает вместе с ним. Я вижу официального вида бланк с траурной чёрной полоской. Теперь мне понятна причина такого нарушения правильного порядка сегодня. Кто-то умер. На таких бланках присылают извещения о смерти.
Он наклоняется поднять, тянется длинными, дрожащими прокуренными пальцами с артритическими утолщениями суставов. Вот-вот потеряет равновесие.
- Позвольте вам помочь, сэр.
Подавая ему бумагу, мельком вижу, что не ошибся – это, действительно, извещение. Какой-то дом ветеранов-инвалидов. Родственник или знакомый. Горький привет его молодости, должно быть.
- Благодарю вас, молодой человек.
- Я.., – я мнусь, не зная, что сказать, но и молча отойти неловко. – Я соболезную...
- Не стоит.
Ему, кажется, тоже неловко, и он спрашивает о моём мольберте.
- Просто хобби. Я учусь в медицинском, в Эдинбурге. Приехал на каникулы. Моя мать – вдова Уотсон из Крампл-вулидж.
Что-то неуловимо переменяется в лице старика. По нему словно лёгким крылом промелькивает тень.
- А как ваше имя? – с беспокойством спрашивает он.
- Джон. Джон Грегори.
- Не может быть!
Это восклицание удивляет меня:
- Собственно, почему?
Несколько мгновений он смотрит на меня непонимающим взглядом, словно разбуженный, потом, усмехнувшись, качает головой:
- Нет-нет, милый мальчик, это я не вам.
- Не мне? – мне становится всё труднее его понимать.
- Себе. Да, себе. В старости начинаешь говорить сам с собой, потому что былых собеседников всё меньше. Итак, вас преследует идея написать мой портрет?
- Да, но откуда вы...
- Мальчик, это совсем просто. Вы все эти дни поглядываете на меня, вот так склонив голову. Оценивающе поглядываете, я бы сказал. И вы берётесь за свой этюдник, а потом качаете головой и снова кладёте его – не без сожаления. Вывод: вы хотели бы рисовать меня, но не решаетесь обратиться ко мне с этой просьбой.
- Всё верно, - я немного удивлён его проницательностью – все эти дни мне казалось, что он едва замечает меня.
- Вы можете, - говорит он. – Сегодня не лучший день, но я приду сюда снова. Конечно, если я буду жив. Это обстоятельство всегда стоит принимать в расчет, когда тебе за восемьдесят. Мы, старики, довольно уязвимы.
Он сворачивает бумагу и снова прячет в карман.
- Один хороший человек, - говорит он, отвечая, скорее, моему вопросительному взгляду, чем каким-либо словам. – Возможно, не лучший, но лучший для меня, если вы, конечно, меня понимаете. Это нормально. Старики должны умирать, чтобы молодые могли размножаться. Не так ли, Джон Уотсон? Надо же! Джон Уотсон. Какое поразительно совпадение.., - и вдруг он роняет лицо в ладони и не по-стариковски, громко, взахлёб плачет.

URL

1.
Проснувшись рано утром после сумасшедшей ночи, последовавшей за чудесным явлением моего дорого друга из пучины Рейхенбахского водопада, в которой он, по его собственному признанию, никогда и не был, я сел на кровати, вздрогнув от холода, нащупал в кромешной тьме спички и зажег свечу.
Стараясь не шуметь, я вышел на лестницу, спустился на второй этаж и подкрался к двери, ведущей в спальню Холмса. Я сделал это, забыв обо всех правилах приличия, лишь потому, что до сих пор никак не мог поверить - человек, с утратой которого мне стоило таких трудов смириться, лежит комнате этажом ниже и тихо дышит во сне. Я должен был или услышать это дыхание, или хотя бы увидеть знакомый силуэт, чтобы убедиться - это мне не приснилось, и вчера рука Холмса действительно ощупывала мой лоб, а потом подносила флягу к губам, когда он пытался привести в чувство военного врача, недостойно поддавшегося слабости, словно чувствительная барышня. В этом, конечно, мог убедить меня и тот замечательный бюст, который миссис Хадсон оставила в гостиной до утра, и красота которого была слегка испорчена револьверной пулей, прошедшей сквозь затылок и разворотившей лоб – ведь не могла же эта восковая копия появиться здесь сама собой. Но из двух смежных комнат я все-таки выбрал ту, которая пустовала так долго, и из которой сейчас не доносилось ни звука.
Я осторожно толкнул дверь.
На кровати никого не было. Я стоял некоторое время, глядя на гладко застеленное покрывало, потом поднял свечу повыше и убедился, что комната пуста. Должно быть, темнота и тишина этого утреннего часа, этого тревожного времени окончательного перехода от вчерашнего дня к смутному ощущению следующего, подействовали на меня сильнее, чем можно было ожидать. Только этим, а также некоторым напряжением нервов, не до конца улегшимся после неожиданного и опасного приключения, раскрывшего тайну гибели несчастного Рональда Адэра и приведшего негодяя Морана в руки закона, я могу объяснить тот факт, что довольно громко позвал моего друга по имени и, забыв про осторожность, быстро прошел в гостиную.
- Холмс!
Я снова произнес это имя, но уже тише, различив в мягком колеблющемся пламени свечи полу халата и очертания знакомой фигуры, сидевшей в кресле, где обычно сидел я в те времена, когда гостиная принадлежала нам обоим.
- Уотсон, вы словно Прометей, несущий людям огонь. Сойдите же к несчастному человечеству и разожгите камин. Обещаю, вашей печени ничего не угрожает.
Холмс не шелохнулся, произнося эти слова, и, обойдя кресло, я увидел, что он поставил свой простреленный бюст на стол лицом к себе, и они смотрят друг на друга, словно молча споря, кто из них настоящий.
- Очень рад, что ей ничего не угрожает, - проворчал я, опуская свечу на стол, присаживаясь перед ящиком с углем и беря щипцы. – Вы не находите, что это весьма нерационально – рискуя уже немолодой печенью снова и снова приносить огонь человечеству, которое тут же забывает, что с ним делать? Холмс, почему вы сидите здесь в темноте? Вы не помните, где лежат спички?
- Дело не в этом, мой друг. Я просто задумался. Для этого света уличных фонарей мне было достаточно. А когда я вспомнил про спички, то обнаружил, что не могу пошевелиться, потому что чертовски замерз. Я решил экономно тратить энергию своего тела и поддерживать в нем жизнь, пока не явитесь вы и не спасете меня. По-моему, это было весьма рационально.
Несмотря на эту дружескую речь, Холмс даже не взглянул на меня и не пошевелился, как будто, действительно, оцепенел от холода.
Закончив разжигать камин, я уселся в кресло напротив и, потушив свечу, стал наблюдать, как его глаза, казавшиеся огромными на исхудавшем лице, не мигая, смотрят в одну точку. Точку, аккурат посреди высокого воскового лба, такого же бледного, как и лоб человека, с которого его лепили. Огонь постепенно разгорался, и вскоре яркое пламя весело заплясало в камине, наполняя комнату таким живительным теплом, словно его источник и вправду был похищен у богов.
Мы сидели в тишине. Я молчал, потому что все, приходившее на ум, было так глупо и сентиментально, что я бы и сам недовольно поморщился, скажи это кто-нибудь мне. Холмс тоже хранил безмолвие, и я не знал, что он действительно видит перед собой – реплику со своей собственной головы или же другие картины. Например, ледяные струи, с огромной высоты низвергающиеся в бездну, воющую человеческими голосами. Или искаженное ненавистью лицо человека, одной рукой вцепившегося ему в плечо, а другой тянущегося к горлу.
- Вам теплее? – наконец, спросил я.
Холмс встрепенулся, словно мой вопрос пробудил его от некоего странного транса, и, протянув тонкую руку, коснулся отметины от пули на восковом лбу.
- Вы знаете, Уотсон, что это – место чакры Аджна? Индусы считают, что именно здесь находится так называемый «третий глаз».
Я усмехнулся.
- Чего же еще ожидать от людей, поклоняющихся коровам и пьющих воду из реки, в которой плавают полуразложившиеся трупы? Представляю, что они видят этим своим третьим глазом, нажевавшись бетеля. Мой знакомый был в Индии и рассказывал, что улицы там похожи на палаты в больнице для туберкулезников, потому что заплеваны красной слюной от этих дурманящих орехов, а по грязи и отбросам ползают голые сумасшедшие, которых почитают как святых.
- Она отвечает за просветление и постижение истины, - продолжал Холмс, словно не услышав. – Видите, чего хотел лишить меня Моран?
- Вряд ли он думал об этом, Холмс. А вы разве побывали в Индии? Насколько я помню, упоминались Тибет, Персия и Хартум.
- Верно… Я не сказал вам… Знаете, мой друг, несколько минут между жизнью и смертью в живописной швейцарской долине и необходимость выдавать себя за мертвого человека слегка повлияли на состояние моих нервов. Мне виделись очень странные вещи, когда я переходил через альпийские горы. Я цеплялся только за одну мысль, чтобы окончательно не сойти с ума…
Что за мысль помогла преодолеть горный перевал и достичь Флоренции, где ему удалось, наконец, подать весточку брату, Холмс не сказал.
- Вы вспоминали родину? – осторожно спросил я.
- Да-да, - тут же ответил он, словно благодарный мне за подсказку. – Да, вспоминал…
Мы снова замолчали.
Мне стало не по себе. Та легкость, с которой Холмс упомянул о своих путешествиях, заставила меня представить нечто вроде познавательной поездки, совершаемой из любопытства англичанином, который, где бы он ни был, никогда не забывает, что является подданным великой империи, над которой никогда не заходит солнце, и снисходительно разглядывает окружающие его диковинки, мысленно прикидывая, как они будут смотреться на стене в его кабинете. То, что эта легкость была обманчивой, пришло мне в голову только сейчас.
Я нагнулся и пошевелил кочергой в камине, заставляя притихшее, было, пламя запылать сильнее. Запасов угля оставалось мало, но я подбросил еще, чтобы сохранить тепло, постепенно возвращавшее краски лицу моего друга.
- Все это позади, Холмс. Вы здесь, вы живы – и это главное. Нет необходимости думать о вещах, связанных со смертью…
- Со смертью… - задумчиво отозвался мой друг.
- Вы слышали когда-нибудь об агори? – Холмс, наконец, посмотрел на меня, но с таким странным выражением, что мне снова стало не по себе.
- Кажется, что-то слышал. Какой-то процесс, который британские власти проводили над несколькими индусами, обвинив их в каннибализме. Это они?
- Нет.
- Кто же это?
- Те, кого не существует.
- Может быть, тогда не стоит о них говорить? Раз уж их все равно не существует, - мне все больше и больше не нравилось выражение лица Холмса.
- В Индии я посетил единственный город. Бенарес, - сказал Холмс, закутываясь в халат. – Он стоит на берегу Ганга. И по этой реке мимо людей, пришедших совершить омовение, действительно, проплывают полуразложившиеся трупы. А по берегам горят погребальные костры. Вы не представляете, Уотсон, какой там стоит запах. Жареные человеческие внутренности… А этот звук, когда жрец палкой разбивает череп… Да-да, примерно так же, как сейчас это делаете вы с углями в камине.
Я невольно замер с кочергой в руке.
- Правда, это считается нарушением, - как ни в чем ни бывало, продолжал Холмс. – Разбить череп и выпустить последнее дыхание жизни должен не жрец, а близкий родственник умершего. Как вы думаете, смог бы Майкрофт провести ритуал взлома моего черепа?
Это было уже слишком, даже для моего друга. А, может быть, я слегка отвык от его эксцентричности за эти годы.
- Продолжайте, Уотсон. У вас неплохо получается. Пожалуй, в своем завещании я поручил бы вам позаботиться об этой части моего тела, - грустная усмешка озарила лицо Холмса, до известной степени скрадывая впечатление от этих зловещих слов.
Я отложил кочергу.
- Это очень лестно слышать, Холмс, - сказал я, решив продолжать разговор так, словно мы беседуем о совершенно обычных вещах, и со временем перевести его в безопасное русло. – Интересно знать, что же побудило вас отправиться в такое … гм… необычное место?
- Слухи, мой друг, слухи.
- И они подтвердились? Вы увидели тех, кого не существует?
- Как же я смог бы их увидеть, если их не существует? Вы сами себе противоречите. То, что я там увидел – это все сон, бред…
Я лихорадочно перебирал в уме темы для разговоров, не желая, чтобы снова опустилась тишина, в которой моим другом овладевали болезненные мысли. Но он опередил меня.
- Вы верите, Уотсон, что лишившись всех иллюзий, можно снова смотреть на мир глазами невинного младенца? – спросил он, облокотившись на ручку кресла и подперев голову рукой. Глаза его на этот раз были прикованы к пламени, ровно горевшему в камине и мягко освещавшему изможденное лицо.
- Это слишком сложный вопрос, мой друг. Может быть, вам следует немного…
- Ничего сложного. Представьте, вы ползете ночью по земле в кромешной тьме, умирая от жажды. И вдруг ваши пальцы натыкаются на благословенную прохладу воды в какой-то ямке. Что вы будете делать?
- Полагаю, выпью ее.
- С удовольствием?
- С огромным. Я же умираю от жажды?
- Хорошо. На следующее утро вы просыпаетесь на том же месте и видите, что пили воду из человеческого черепа. Что вы сделаете теперь?
- Боже мой, Холмс! – невольно воскликнул я. – О чем вы говорите? Это просто безумие!
- Так что же вы сделаете, Уотсон?
- Раз уж я дожил до утра, - раздраженно ответил я, - то займусь очищением желудка. Хотя, если эта вода была в моем организме всю ночь, пользы от этого будет мало. Поэтому я постараюсь раздобыть бутылку виски, напьюсь и начну просить Господа, чтобы алкоголь убил заразу внутри меня.
- Сделаем допущение, что череп был чист, как ваши руки перед операцией.
- Что же это меняет? – я не понимал, чего хочет от меня Холмс. – Пить воду из человеческого черепа все равно ужасно.
- Но почему, Уотсон? Чем человеческая кость отличается от глины или фарфора? Или кости животного?
- По-моему, это очевидно.
- Все это у вас здесь, - Холмс поднял руку, словно хотел коснуться моего лба. Но рука не дотянулась и снова опустилась на подлокотник. – Все эти различия порождает ваша сознательная воля. Если вы от нее избавитесь – сможете пить воду из чего угодно. Вопрос лишь в том, сможете ли вы пить воду из черепа с тем же удовольствием, что и в первый раз. Когда не знали, что это череп.
- Вы этого тоже нахватались в этом вашем Бенаресе?
- Нет, это было уже в Тибете. Старая история, популярная в одной из буддийских сект.
- Ну, так я вам скажу, что к подобной мысли можно прийти и безо всяких подобных экспериментов с черепами и водой. Кажется, вчера вы цитировали нам Шекспира? Когда здоровались с полковником Мораном после того, как он вас чуть не задушил? Значит, вы должны помнить, что ответил Гамлет Розенкранцу, когда тот не согласился с утверждением принца, сравнившего Данию с тюрьмой, и при том наихудшей.
- И что он ответил? – спросил Холмс безо всякого интереса.
- Что, значит, для Розенкранца она не тюрьма. Потому что вещи сами по себе не бывают хорошими или дурными, а только в нашей оценке. Что, по-вашему, породило эти различия в оценке, как не их собственное сознание? Для него Дания была тюрьмой. Помните, как его отправляли в Англию, лечиться от сумасшествия? А могильщик еще сказал, что даже если он там не придет в себя, этого никто и не заметит. Там все такие же сумасшедшие…
Холмс, казалось, не слушал меня. Принц Датский, переживавший внутреннюю драму и мимоходом пришедший к выводу, показавшемуся таким значительным некоему китайскому послушнику несколько тысяч лет назад, его совершенно не интересовал.
За окном было по-прежнему темно. Газовые фонари, горевшие еле-еле, не могли полностью разогнать предутреннюю тьму, и по опыту я знал, что она не рассеется, пока по городу не разольется мутное желтоватое свечение, которое у лондонцев считается дневным светом.
- Что же вы замолчали? – невесело усмехнулся Холмс, еще плотнее закутываясь в халат. – Вас пугают такие разговоры?
- Честно говоря, после ваших рассказов, я даже боюсь спрашивать, чем вы занимались в Персии.
- Не бойтесь. Я там не был.
- Как же так? – слова Холмса ошеломили меня. – Ваш отчет Министерству…
- … был абсолютно точным. Все оказалось именно так, как я описал. Если вам интересно…
- Мне гораздо интереснее, как вам удалось его составить, если вы не побывали в Персии? Которую всю объездили, по вашим же словам.
- Мой дорогой друг! Для того, чтобы составить для себя ясную картину того, что происходит в Персии мое личное присутствие там было вовсе не обязательным. Мне совсем не хотелось ехать в страну, где даже ее правитель не может чувствовать себя в безопасности. У меня были другие планы. Если бы я не был обязан Майкрофту… Чтобы поучаствовать в Большой игре и внести свою лепту в эту негласную войну с русскими в Средней Азии, мне потребовалось чуть меньше месяца, который я провел в Асхабате и его окрестностях - знаете, это военное укрепление на территории туркмен у границ с Персией. Его основали русские казаки лет тринадцать назад. Я изображал ветеринара при нашем инспекторе военных коневодств. Потрясающий опыт. Никогда я не сталкивался ни с чем подобным, хоть у меня и были некоторые навыки по уходу за лошадьми. Если вы решите завести лошадь, Уотсон, я к вашим услугам – теперь я легко смогу отличить стоящую кобылу от всех прочих. Там были великолепные породы – ахалтекинцы – умные, гордые, такие хрупкие на вид и необычайно выносливые. Для туркмен они не просто безропотная скотина, это члены семьи, о которых они заботятся, словно о своих детях…
Холмс постепенно оживился во время этого рассказа. Его бледное лицо слегка порозовело, он, наконец, перестал кутаться в халат, словно никак не мог согреться. Мысленно поздравив себя, я приготовился слушать. Мой друг мог быть отличным рассказчиком, когда хотел этого. Его легкая манера повествования отличалась ненавязчивым юмором, хотя, может быть, ей недоставало некоторой иронии по отношению к самому себе. К собственной персоне Холмс всегда относился очень серьезно.
- Но инспектора, к сожалению, больше интересовали не экстерьер и статьи местных верховых лошадей, как вы вдруг могли подумать по названию его должности, - продолжал Холмс, усмехаясь, - а положение дел в так называемой Персидской казачьей дивизии, которая занимается охраной персидского шаха и его приближенных и в которой служат русские военные инструкторы. В нашем правительстве считают крайне желательным расформировать ее и заменить на что-нибудь более британское. А не французское или немецкое. Мне пришлось свести знакомство с несколькими «пандитами», которые под видом дервишей и знахарей путешествуют из Индии через Персию в русский Туркестан и собирают сведения для Британии. С одним из них я даже ненадолго попал в местную тюрьму, когда русские заставили туркменские власти провести чистку среди индусов, так как подозревали их всех без исключения в шпионаже в пользу Англии. И не безосновательно, скажу я вам. Он-то и рассказал мне о любопытных вещах, встречающихся на его родине. Они так заинтересовали меня, что заставили сделать все возможное, чтобы выбраться из Туркестана как можно скорей и отправиться в сторону Индии.
Инспектор, как и все знакомые нам инспекторы, не отличался особым умом, поэтому мне пришлось подробно ему растолковать, что, судя по количеству лошадей, закупаемых для казачьей дивизии при дворе шаха, дела в ней идут далеко не блестяще, а судя по тому, как поступают деньги за этих лошадей – русское правительство не уделяет должного внимания этому подразделению и, скорее всего, уже сильно задолжало своим офицерам. Так что я посоветовал сообщить начальству, что сейчас - самое время начинать действовать через лояльного нам военного министра Персии. И сосредоточиться не на Ближнем, а на Дальнем Востоке, где русские серьезно взялись за Китай и Японию.
Расставшись с инспектором, я двинулся на юг. Несколько дней на постоялом дворе на границе Афганистана и Персии в обществе очаровательной француженки, ожидающей своего супруга для дальнейшего путешествия ко двору шахиншаха - и вот, в Министерстве уже испытывают серьезные опасения по поводу стремлений персидского правителя открывать школы, где преподают на французском языке, и возможных планов пригласить нового военного инструктора все-таки из Франции.
И в качестве прощального подарка, когда я уже попал в Индию, еще несколько недель я провел вместе с одним из наших местных агентов, шатаясь по базарам Белуджистана, который граничит с Персией. Вы знаете, там полно персидских единоверцев, и в местных кофейнях многое можно услышать, если долго там просидеть. Тем более, они весьма располагают к этому своими коврами и кальянами. Я сообщил Майкрофту, что прогрессивные реформы Насреддин-шаха, или то, что он ими считает, не увенчаются успехом, пока ему не удастся обуздать религиозных фанатиков, настраивающих народ против него. И что у шаха есть веские основания опасаться за собственную жизнь... Вы что-то хотели спросить, Уотсон?
Я, действительно, хотел уточнить одну деталь, которая, надо признаться, меня удивила. Путешествия Холмса представились мне в совершенно новом свете, однако спросить я хотел вовсе не о политической ситуации на Ближнем востоке и не о роли Майкрофта Холмса во всем этом.
- Холмс, вы упомянули очаровательную француженку. Я не ослышался?
- Не ослышались. Скучающая женщина в чужой стране, лишенная общества мужа – лучший источник информации для мужчины, если он решит немного поухаживать за ней.
Это было еще удивительнее.
- Неужели вы ухаживали за ней? Никак не могу этого представить, как ни пытаюсь, - сказал я, может быть, с большей долей сарказма, чем следовало.
- Что же вас так удивляет? – раздраженно ответил Холмс. – Вы же знаете мои способности к перевоплощению. Тем более в этом случае мне не надо было становиться ниже ростом на целый фут, наклеивать эти жуткие бакенбарды и изображать старика-библиофила, на которого вы наткнулись у дома покойного Адэра. Мне нужно было изобразить всего лишь легкий интерес и восхищение.
- И вам это удалось?
- Судя по тому, как охотно она делилась со мной сведениями – вполне…
Оживление, с которым Холмс рассказывал о своих похождениях на границах с Персией, начало спадать. По его глазам я видел, что другие мысли, никак не связанные с положением дел в далекой стране, где правят Каджары, завладевают им. Мой друг опустил голову и тихо произнес:
- Знаете, я был готов на что угодно, лишь бы покончить с обязанностями верноподданного англичанина и обрести свободу относительно своих планов. Даже если для этого мне пришлось стать человеком, которого на родине все считают мертвым. Хотя, может быть, и не испытывают особой скорби по этому поводу…
Последние слова Холмса прозвучали для меня неожиданно. Я перевел взгляд на пламя в камине, которое вдруг ярко вспыхнуло, выкинув на пол раскаленный уголек. Я вернул его на место, подцепив совком, и спокойно спросил:
- Вы действительно так думаете, Холмс?
Он не ответил, сжавшись в своем кресле.
- Хотите, я тоже поделюсь с вами впечатлениями? От той поездки в Швейцарию?
- Не стоит, мой друг… Ведь я видел … - Холмс смотрел на меня такими жалкими глазами, что чувство обиды немедленно уступило место желанию сказать что-нибудь ободряющее, или хоть что-нибудь, способное прекратить этот разговор. Как я и хотел, он сменил направление, но оно оказалось еще менее предпочтительным, потому что причиняло боль. И кому из нас было больнее – этого я не знал.
- Ваша идея с эти бюстом была просто гениальной, - сказал я первое, что пришло в голову. Наверное, потому что Холмс снова уставился на свою копию на столе перед собой. – Но, может быть, мы уберем из гостиной эту великолепную приманку, которая обманула самого опасного после профессора Мориарти человека в Англии? Вы не находите, что это довольно мрачное украшение?
И я встал, намереваясь переставить бюст как можно дальше от Холмса.
- Нет-нет! – тут же встрепенулся он. – Оставьте это здесь. Я собираюсь сохранить его.
- Как напоминание о блестяще раскрытом деле?
- Нет, мой друг. Как напоминание о моих беседах с Далай-ламой. Тех, которые не касались раздела сфер влияния с русскими на Памире.
- Каким же образом он будет вам об этом напоминать? Подождите… Я, кажется, понимаю, как вы смогли обмануть Морана. В своих мистических видениях Далай-лама узрел его с ружьем в руках, целившимся в вашу восковую персону за окном нашей квартиры из того пустого дома, и рассказал об этом вам. Я прав?
- Нет, Уотсон, - Холмс даже не улыбнулся. - Эта восковая персона будет воплощать для меня одну идею, с которой меня познакомили в Тибете.
- Какую же? – спросил я, не ожидая ничего хорошего.
- О непостоянстве всего сущего. По-моему, это очень выразительное воплощение… - и он снова коснулся пальцем отметины от пули на восковом лбу.
Мне оставалось только тяжело вздохнуть при этом возвращении в исходную точку. Расспрашивать Холмса о его визите к хартумскому калифу я не решился.
2.
Мой товарищ, тоже военный врач, но служивший в Индии, на которого я сослался в ночном разговоре с Холмсом, встретил меня перед домом, откуда я должен был съехать на следующий день, чтобы вернуться на Бейкер-стрит.
- Уотсон! Как я рад, что мы не разминулись! – радостно воскликнул он, на ходу протягивая руку. – Послушайте, я должен вам передать, что Сэрстон ждет вас в клубе сегодня вечером, чтобы сразиться с вами в бильярд и рассказать о чем-то, что может вас заинтересовать.
- О чем же?
- Не знаю, но предполагаю, что это какие-то бумаги, в которые он вложил деньги и теперь пытается всех убедить сделать то же самое. Вы придете? Я тоже там буду.
- Боюсь, что нет. Я занят сегодня вечером.
- Жаль, жаль… Ну что ж…
- Погодите! Может быть, зайдете ко мне, если не торопитесь? Выпьем чаю или чего-нибудь покрепче. Стаканчик виски в такую погоду не повредит.
- С удовольствием! – и мы вошли в дом.
Мой товарищ был хорошо образованным человеком, интересующимся многими вещами, не имевшими прямого отношения к медицине. В Индии он делал заметки, описывающие нравы и быт местных жителей, и даже попытался опубликовать их в Англии. Однако его затея не встретила энтузиазма среди издателей, так как книжный рынок был уже достаточно наводнен литературой подобного рода, да и мысли, высказывавшиеся в этих заметках по поводу политики британских властей в отношении местного населения, были достаточно крамольными.
Мы смаковали уже по второму стаканчику, припоминая истории, связанные со службой вдали от родины. И хотя рассказаны они были уже не один раз, это нам не надоедало. По крайней мере, для меня они всегда были пусть и тяжелыми, но воспоминаниями о молодости и времени, когда жизнь, несмотря на окружающую тебя опасность, кажется такой насыщенной, благодаря разнообразию ощущений, которые заставляет тебя испытывать каждый день. Я помнил, как после напряженной работы в военном госпитале среди крови, боли и стонов, выходил ненадолго проветриться и, глядя усталыми глазами на злое кроваво-красное солнце, повиснувшее над горами, вдруг слышал песню на чужом языке, которую во дворе соседнего дома начинала петь женщина за работой, прерываясь, чтобы прикрикнуть на расшалившихся детей.
Мой друг перешел к истории, связанной с убийством одного важного индийского чиновника, для освидетельствования тела которого он был приглашен. Я знал эту историю довольно хорошо и поэтому слушал, может быть, не слишком внимательно, отвлекаясь на собственные мысли, пока в рассказе вдруг не промелькнуло знакомое название.
- Вы были в Бенаресе? – не слишком вежливо перебил я своего товарища, и тот уставился на меня.
- Конечно, Уотсон. Я должен был туда сопровождать тело этого несчастного. К месту погребального обряда. Меня даже пригласили на церемонию, но я, как смог, вежливо отказался. Вы знаете, что…
- А вы слышали что-нибудь об агори? – я снова перебил его, не желая во второй раз выслушивать подробности погребальных обрядов на берегу Ганга.
Мой товарищ поморщился.
- Боже мой, Уотсон! Ну почему из всех тем, связанных с Индией, вы выбираете самую неприятную? Хотите, я расскажу вам о культе богини Кали? Это тоже достаточно неприятно, но, по крайней мере …
- Расскажите об агори, - попросил я. – Мне это действительно нужно.
Он посмотрел на меня с любопытством, но не стал спрашивать, зачем мне понадобились такие сведения.
- Вы знаете, все это довольно запутано. Как и все в Индии. Эта их религия, эти духовные практики святых отшельников, направленные на достижение какого-то невнятного состояния, когда, якобы, исчезают различия между жизнью и смертью, все замирает и ни одна вещь не отличается от другой… Полное единение с миром. Грубо говоря, цель у всех одна. Агори – это святые наоборот. Они тоже ищут единения с миром, но делают это такими ужасными способами, что мне даже не хочется об этом говорить.
- Что же такого ужасного они делают? Убивают и пожирают людей?
- Не совсем. Но весь их образ жизни так или иначе связан со смертью. Они вымазаны пеплом из погребальных костров. Носят саваны, снятые с умерших, и украшения из человеческих костей. И это – самое безобидное из того, что они делают. Убивать им никого не надо. Поверьте, трупов в Индии, а тем более в Бенаресе, хватает. А вот насчет пожирать…
Моему другу сначала, действительно, было неприятно говорить об этом. Но затем наблюдательный бытописатель взял в нем верх, и он, увлекшись, поведал мне несколько жутких историй об этих странных отшельниках, вылавливающих трупы из реки и проводящих над ними омерзительные ритуалы, якобы, помогающие обрести власть над духом умершего.
- Агори почитаются наравне с другими святыми. А где-то даже больше. Некоторые представители высших каст считают честью для себя прислуживать на каком-нибудь их обряде.
- Неужели в этом есть какой-то смысл? Не вижу, каким образом тут можно достичь не то что единения с миром, а хотя бы душевного равновесия.
Мой товарищ пожал плечами.
- Я же говорил вам, все это довольно запутано. Если под душевным равновесием вы подразумеваете некое ощущение внутреннего удовлетворения, когда ваши денежные дела в порядке, практика процветает, а все близкие живы и здоровы, то на обретение подобного состояния совершенно не стоит рассчитывать при следовании любым индийским практикам. Думаю, агори, так настойчиво окружая себя смертью, превращают ее в свою жизнь, заставляя тем самым исчезнуть различия между этими явлениями. Но это только мое мнение. Некоторые считают, что агори вообще не существует. Что все это – страшные сказки…
Но я знал, что это не так.
На вопросы о том, что подразумевается под той или иной идеей в восточной философии, именуемой буддизмом, мой друг смог ответить немногое. Это учение не пользовалось сейчас особой популярностью в Индии, хотя эта страна и была, по его словам, родиной некоего Сиддхартхи Гаутамы, прозванного впоследствии Буддой за то, что, подвергая себя и свою психику различным испытаниям, он вдруг пережил озарение и донес до окружающих оригинальную мысль о том, что весь мир – всего лишь изменчивая иллюзия. Однако это учение распространилось далеко за пределы Индии, и во многих странах к нему относились очень серьезно. И я не понимал, почему. Это учение с его беспредельным фатализмом заставляло человека опустить руки при малейшей попытке изменить хоть что-нибудь в своей судьбе, и в качестве сомнительного утешения предлагало погрузиться в то самое невразумительное состояние единения со Вселенной, которого искали и агори.
Все это показалось мне довольно странным. Я не видел причины, по которой из-за того, что некий индийский принц разочаровался в жизни, встретив в один день старика, больного и похоронную процессию, то же самое должны сделать вслед за ним и остальные. Не спорю, для одного дня впечатлений, возможно, было чересчур, если принять во внимание изнеженный характер этого юноши, но ничего особенного я в них не находил. Интересно, что бы с ним стало, поработай он пару месяцев в военном госпитале. И как он мог не знать о смерти, если сам был из касты воинов и, наверняка, практиковался в боевых искусствах? Неужели он не догадывался, для чего они могут ему понадобиться? Во всем этом я увидел только подтверждение тому, что и так давно знал – как неразумно поступают некоторые родители, слишком усердно ограждая свое чадо от неприятных переживаний и трудностей жизни.
Но должен признать, что некоторые истории и притчи, сочиненные буддийскими философами и процитированные мои другом, показались мне интересными и даже не лишенными чувства юмора. Особенно те, которые родились за пределами Индии - на Дальнем Востоке, в стране, лежащей на четырех островах и открывшей себя для общения с миром сравнительно недавно. Хотя мы несколько разошлись во мнении о том, насколько полезна практика учителей бить своих учеников бамбуковой палкой по голове на пути к просветлению.
Проводив своего товарища, я задумался. Меня очень тревожила мысль, что Холмс остался один в квартире на Бейкер-стрит, и что, возможно, в эту самую минуту он сидит в кресле, уставившись на проклятый бюст, размышляет об отшельниках, настойчиво окружающих себя смертью, и пытается найти смысл в восточном учении, обессиливающим человека своим пессимизмом. Невозможно передать, как мне это не нравилось. Я должен был отвлечь моего друга от мрачных впечатлений, которых он набрался в Бенаресе, и от странных идей, внушенных ему в Тибете. Мой взгляд скользил по комнате, и вдруг мне показалось, что я нашел способ.

3.
Расстроенное лицо нашей домовладелицы, которая вышла мне навстречу, лучше всяких слов убедило меня, что мои тревожные предчувствия начинают сбываться.
- Что случилось, миссис Хадсон? – осведомился я, после того, как поприветствовал ее.
- Ах, мистер Уотсон! – и она принялась нервно ломать пальцы. – Этот бюст в гостиной…
- Что же с ним случилось?
- В том-то и дело, что абсолютно ничего. Он стоит там весь день, и я была бы счастлива, если бы с ним случилось что-нибудь такое, после чего он исчез из этого дома.
- Ну что вы, миссис Хадсон, - укоризненно сказал я. – Вы же сами говорили, что это очень красивый бюст и были недовольны, когда его продырявила пуля.
- Да, но мистер Холмс!...
- Да? – я остановился.
- Он поставил его на самое видное место гостиной и запретил уносить. Я не могу зайти в комнату – такое удручающее впечатление на меня производит эта голова с дырой во лбу, которая стоит на столе. И это первое, что я вижу, когда открываю дверь. Она смотрит на меня, как живая.
- А вы говорили мистеру Холмсу об этом?
- Конечно.
- И что же он ответил?
- Он пригрозил, что выведет пулями силуэт этого бюста на стене, если я его уберу. А мы только что сделали ремонт! Я набралась смелости указать ему, что вы тоже будете недовольны тем, что эта вещь находится в гостиной. И знаете, что он сказал мне в ответ?
- Что же?
- Что вы не можете быть недовольны, потому что вы и этот бюст – подумать только! – воплощаете одну и ту же идею, и поэтому вы должны испытывать к нему дружескую симпатию.
- Какую идею? – мрачно спросил я.
- Он сказал, вы знаете.
- Да... О непостоянстве всего земного… - пробормотал я, чувствуя, как растет во мне тревога. Я и этот бюст?..
- О непостоянстве?! – миссис Хадсон возмущенно всплеснула руками. – О каком непостоянстве он может говорить, если я даже табак положила в его персидскую туфлю, когда он вернулся! Хотя вы знаете мое отношение к этому…
- Он имел в виду более … масштабные явления, миссис Хадсон, - успокаивающе сказал я. – Даже не сомневайтесь, он очень высоко оценил вашу заботу.
Чуть смягчившись, миссис Хадсон покачала головой.
- Это все его заграничные путешествия. Слыханное ли дело – отправляться в Тибет, где никто и представления не имеет, как правильно заваривать чай!
- Как раз в Тибете об этом у местных жителей есть кое-какие представления, - слегка улыбнулся я, несмотря на все сильнее овладевавшее мною беспокойство. – Как ни странно, но они освоили это искусство гораздо раньше нас.
- Все равно, - упрямо ответила миссис Хадсон. – Знаете, что говорила моя тетушка, когда при ней начинали подобные разговоры о путешественниках и прочих бродягах, которые самонадеянно колесят по свету?
- Что же?
- «Не будем колесить». Она терпеть не могла подобных субъектов, ни разу не покидала пределов Англии, дожила до девяноста лет и умерла в собственной постели. И хотя я считаю, она начала немного впадать в крайности в свои последние годы, в ее словах есть разумное зерно.
Зная, что у миссис Хадсон многочисленная родня, я как мог вежливо прекратил этот разговор, опасаясь, что воспоминание о тетушке повлечет за собой поток подобных историй, а мне совершенно не хотелось их выслушивать. Мысленно я уже был в гостиной, где мой друг, испытывавший какое-то болезненную тягу к созерцанию развороченного лба своего воскового бюста, намеревался, похоже, погрузиться в одно из своих самых опасных состояний. Мне пришло в голову, что этот новый Холмс, так неожиданно явившийся мне, на самом деле остался тем же человеком, каким он был до нашей разлуки – с теми же особенностями и привычками. Новым он был только для меня.
В гостиной было тихо. Холмс по-прежнему сидел в кресле, ранее считавшимся моим, как будто и не вставал с него со времени нашего ночного разговора. Он рассеянно покачивал ногой, перебирая какие-то записи из своей картотеки, и вежливо улыбнулся, когда я вошел в комнату, но глаз не поднял.
- Ну что же, Уотсон, вижу, вы все-таки решили провести этот вечер со мной. Сэрстон будет разочарован, - сказал он, совсем как в прежние времена.
- Откуда вы знаете про Сэрстона? – удивился я, присаживаясь во второе кресло и избегая смотреть на бюст, действительно, с высокомерным видом глядевший, как живой, со своей высокой подставки на столе. – Не вижу ни малейшей зацепки, которая позволила бы вам узнать, что он приглашал меня сегодня вечером в клуб.
- Правильно. Я просто подслушал то, что сказал внизу миссис Хадсон посыльный.
- Она ничего мне не сообщила.
- Вот как? О чем же вы тогда так долго беседовали с ней?
- А вы не подслушали?
- Только краем уха. Что-то о заваривании чая в Тибете. Ужасная гадость, Уотсон. Они добавляют туда масло и соль. С непривычки вкус кажется просто отвратительным, хотя могу сказать по опыту, этот напиток хорошо восстанавливает силы.
Мне показалось, что пришло время использовать тот способ, который я придумал сегодня в своей старой квартире, чтобы поднять Холмсу настроение.
- Послушайте, дорогой друг, - начал я, - не кажется ли вам, что в своих дальних странствиях вы немного растеряли свои дедуктивные способности? Подслушиваете посыльных, интересуетесь не запутанными преступлениями, требующих остроты ума, а буддийскими монахами и жуткими отшельниками, пожирающими трупы? Боюсь, как бы дело Адэра не истощило ваши последние силы.
Холмс остро взглянул на меня. Потом перевел взгляд на тот предмет, который я принес с собой и держал сейчас в руках.
- Так вот для чего вам понадобился этот потрепанный фолиант… - пробормотал он.
- Ну, и что же вы хотите от меня? – спросил он делано равнодушным тоном. – Чтобы я продемонстрировал свои способности по первому щелчку пальцев, как дрессированная собака?
Я немного растерялся. То, что я задумал, должно было выглядеть как дружеская шутка, а не насмешка. Но отступать было поздно, и я протянул ему книгу.
Холмс взял в руки видавший виды том, название которого наполовину скрывало пятно от пролитого кофе, провел пальцем по узкому продолговатому отверстию не совсем по центру передней обложки и шедшему еще сквозь несколько страниц, раскрыл на середине и недоуменно нахмурился, прочитав несколько фраз.
- Где вы это взяли?
- Будем считать, что это улика с места преступления. Что вы можете сказать о ее владельце?
Холмс отложил книгу и скрестил руки на груди.
- Я склонен сейчас к пустому времяпрепровождению, которое не приносит никакой практической пользы.
- По-вашему, в созерцании бюста с простреленной головой много практической пользы?
- Много. Потому что это не дает мне забыться и снова попасть в плен пустых иллюзий.
- А по-моему, вы уже настолько забылись за этим занятием, что оно может окончиться тем, что я никак не могу вам позволить.
Лицо Холмса передернулось, и он сказал:
- Не говорите так, Уотсон.
- Как?
- Так, как будто вам … Ладно, давайте это сюда, - и он протянул руку, хотя книга лежала вполне в пределах ее досягаемости.
- И о котором из двух владельцев вы хотите узнать? – усмехнувшись, спросил он, спустя некоторое время, заставив меня почувствовать прилив такого знакомого ощущения. Этого смешанного чувства удивления, азарта и некоторой досады на собственную непонятливость я был лишен долгие годы, но оно тут же проснулось, стоило Холмсу начать свою игру.
Холмс снова усмехнулся, правильно оценив мое вопросительное молчание, которое на сей раз заменило восторженное восклицание. Он взялся за книгу, теперь уже внимательно перелистывая ее и проводя пальцем по страницам, останавливаясь на некоторых, вчитываясь в слова. Один раз он поднес раскрытую книгу к лицу очень близко и глубоко вдохнул. Потом достал из кармана халата лупу и внимательно осмотрел некоторые рисунки. Закрыв том, он опустил его на колени и сказал:
- Итак. Бережно разрезанные листы – все, до последнего – и несколько, подклеенных так аккуратно, что это почти незаметно – все это от первого владельца. Он был небогат, раз приобретал довольно дешевые экземпляры, напечатанные на газетной бумаге, и стремился сохранить книгу в хорошем состоянии, чтобы не покупать новую.
Наш первый владелец читал эту книгу не единожды и каждый раз увлеченно, о чем говорят эти небольшие бороздки на страницах – знаете, люди так делают – чуть отгибают к себе краешек страницы, ставят уголком на следующую, и надавливают пальцем, чтобы бумага распрямилась. Этот человек любил свою книгу и не стал бы специально оставлять на ней такие следы. Он делал это машинально, не отдавая себе отчета, так как был увлечен чтением. Так сильно, что даже иногда не замечал, как с его сигары осыпается пепел.
У него были избранные места, которые он ценил особенно высокого - обратите внимание, как легко книга раскрывается на некоторых страницах… Так, что тут у нас? «Он скользил по льду, делая судорожные усилия улыбнуться, но каждая черта его лица выражала страдания…» Довольно выразительная иллюстрация - Это Физ, конечно - полный пожилой джентльмен на коньках... Здесь что? Сцена ухаживания … Тоже довольно комическая, судя по иллюстрации. А вот это – просто абсурдно – какая-то «Ода издыхающей лягушке». Н-да. Ну что ж, зато здесь явно прослеживается склонность этого человека выделять юмористические сцены и перечитывать их, явно получая удовольствие.
Но не только юмористические. Вот здесь книга тоже раскрывается без труда. Но история довольно мрачная, даже судя по названию - «Рукопись сумасшедшего». Кто любит подобные истории? Люди, которые не прочь пощекотать себе нервы, с живым воображением, которое дорисовывает события и усиливает эффект прочитанного.
В этой книге только в двух главах есть подчеркивания и даже восклицательные знаки. Вот эта, в которой, судя по ее названию, автор выводит новых героев – каких-то молодых медиков. Боже, ну и диалоги! «Ничто так не возбуждает аппетита, как препарирование трупов…» «Мы в складчину берем труп… не можем найти никого, кто взял бы голову…» Они еще и едят при этом. Такое может показаться забавным как раз кому-нибудь из ваших коллег-хирургов, Уотсон. И еще одна глава – описание вечеринки тех же студентов-медиков с подобными же разговорами о казусах при операциях. Вывод – этот человек связан с медициной и хирургией.
А вот еще одна иллюстрация – сцена какой-то дуэли. Смотрите – дуэльные пистолеты изображены довольно натурально. Но если присмотреться – становится ясно - кто-то нашел, что это не совсем так, в чем был совершенно прав, и счел необходимым добавить от себя некоторые уточняющие детали к рисунку. Очень аккуратно, карандашом и так, что почти незаметно. Но тем не менее. Кто еще мог бы это сделать, если не человек, который разбирается в оружии и не смог вынести его неверного изображения?
Итак, каков же он - первый владелец? Небогатый человек с чувством юмора, живым воображением, имеющий отношение к медицине, курит сигары, разбирается в оружии.
Но это еще не все.
Он любит литературу и считает ее хорошим средством от хандры, вызванной житейскими неурядицами. Книга не имеет четкого и динамичного сюжета. Скорее, это бытовые зарисовки, описания домашних увеселений, охоты, обедов, наблюдения за различными событиями жизни. Отличный способ для некоторых отвлечься от мрачных мыслей и забыть на время о неприятностях. Вот смотрите, что я нашел, - и Холмс протянул мне небольшой кусочек бумаги. – Видите? На такой бумаге обычно пишут траурные послания – приглашения на похороны. В его окружении кто-то умер, и он писал их сам, хотя обычно такую роль выполняют женщины…
Холмс замолчал. Потом взял книгу в руки, посмотрел на свет сквозь отверстие на обложке. Резко захлопнул ее и бросил на стол. Я был словно загипнотизирован таким подробным отчетом о первом владельце и теперь словно очнулся.
- Это замечательно, Холмс, - осторожно сказал я. – А что вы думаете о…? – и осекся под взглядом моего друга.
Он снова схватил книгу.
- Теперь о втором владельце, - произнес он сквозь зубы. – На обложке пятно от пролитого кофе. И его проливали неоднократно. Следы подпалин, как будто на нее попало что-то горячее. Царапины. Первый владелец ни за что не стал бы обходиться с этой вещью подобным образом и не оставил бы случайно пролитый кофе на ней. Значит, у нее появился новый обладатель. Он не читал эту книгу. Если ее открыть, вы не найдете никаких следов от кофе, листы сохранились гораздо лучше, чем обложка. Эта книга лежала в таком месте, куда обычно ставят предметы, которыми пользуются постоянно – чашки, трубки – и, судя по следам копоти на обложке, этим местом была каминная полка. Не лучшее место для вещи, с которой связаны приятные воспоминания. Почему он ее туда положил и обращался так пренебрежительно?
Дело не в том, что он не питает любви к литературе подобного рода. На месте этой книги могла быть любая другая. Он просто не замечал ее.
Самое интересное – как эта книга попала к нему? Что заставило первого владельца расстаться с ней ради человека, которому было настолько все равно, есть она у него или нет, что он ножом приколол к ней свою корреспонденцию?
- Вы не находите, Уотсон, что этот второй владелец – довольно неприятный субъект? Не склонный к аккуратности, со странными привычками и полным пренебрежением к чувствам других людей. Немногие согласятся мириться с подобным обществом, – Холмс смотрел мне прямо в глаза с таким выражением, как будто говорил совсем не то, что я действительно слышал.
- Неудивительно, что этот человек одинок. И ему не стоит сетовать на то, что единственный друг, который у него был, выбрал общество другого человека. И он не должен питать пустых иллюзий по поводу того, что все могло быть иначе.
Холмс протянул мне книгу, которую я взял, словно во сне, резко откинулся на спинку кресла и отвернулся.
Я сидел, как громом пораженный. Я был уверен, что он не вспомнит.
4.
Это были «Посмертные записки Пиквикского клуба» - книга, которая, несмотря на зловещее слово в своем названии, никакого отношения к смерти не имела, а, наоборот, прославляла жизнь с таким юмором и теплотой, что я мог читать ее даже в самые тяжелые периоды моей жизни. Я брал ее с собой в Девоншир, куда отправился первым по поручению Холмса разгадывать тайну зловещего предания рода Баскервилей. То есть, это я так думал, что отправился первым. Она была хорошим средством от уныния, овладевавшего мной посреди безлюдных болот и дольменов, пока не выяснилось, что болота были далеко не безлюдными, и события не посыпались на обитателей Баскервиль-холла с такой скоростью, что унывать стало некогда. Я почему-то представлял Холмса рядом с собой, задумчиво курящим трубку и выслушивающим избранные отрывки в моем исполнении. Мне казалось, его не оставили бы равнодушным диалоги «Сэмивела Веллера» со своим отцом и те истории, которые он рассказывал простодушному мистеру Пиквику. Или стихотворение про лягушку, сочиненное миссис Лио Хантер и заставившее меня рассмеяться до слез, когда я прочел его в первый раз.
Вероятно, тоска и гнетущее чувство беды, преследовавшее меня в этом унылом краю, побуждали с удвоенной силой вспоминать самое хорошее, что было в моей жизни, и, возможно, в слегка преувеличенном виде. Потому что, когда я, наконец, обнаружил и чуть не пристрелил по ошибке Холмса в каменной пещере посреди Гримпенской трясины, меня с удвоенной силой пронизало холодом от того, с каким небрежным равнодушием он распорядился моей персоной, заставив поверить, что сам находится в Лондоне, и писать подробные отчеты, над которыми я добросовестно трудился. Хоть он и уверял, что все было задумано в интересах дела, и мои отчеты сослужили ему бесценную службу.
После того, как было покончено с древним проклятием, оказавшимся, как и все проклятия, следствием слишком сильной игры воображения, мы отправились в Лондон, и в поезде я предложил эту книгу Холмсу, жаловавшемуся на скуку. Она не увлекла его, хотя он и перелистал с некоторым интересом несколько страниц, которые открыл случайно, и которые описывали сцену допроса мистера Пиквика и его друзей по делу миссис Бардл в суде. Однако ко мне книга так и не вернулась. Она осталась у Холмса, и он, бросив ее в нашей гостиной на каминную полку, больше ее не замечал, хотя постоянно использовал в качестве подставки для чашек с чаем или кофе и для своей трубки. Я об этом узнал только тогда, когда он однажды, находясь в слегка возбужденном состоянии, со всего размаху воткнул в нее нож, чтобы прикрепить несколько важных писем, после чего я купил себе новый экземпляр.
Когда я решил жениться и переехать на новую квартиру, я все-таки забрал свою старую книгу с собой. Это вышло случайно. Я в последний раз осматривал гостиную, проверяя, не оставил ли я в ней чего-нибудь важного, когда заметил знакомый корешок под грудой бумаг на каминной полке.
После того, как я потерял Холмса, я убрал ее подальше, потому что мне было невыносимо смотреть на предмет, заставлявший прямо-таки наяву видеть моего друга - со всеми его странными привычками и презрением к порядку в быту. Однако после смерти жены я нашел эту книгу, когда однажды вечером в подавленном настроении решил разобрать бумаги. Я просидел некоторое время, разглядывая обложку, а потом открыл наугад. Потрепанный том легко раскрылся на той самой «Оде издыхающей лягушке».
Я не помню, какие мысли посещали меня в тот вечер. Это были просто обрывки размышлений, образы, наплывавшие из прошлого, и я чувствовал себя словно странник в горах, потерявший по дороге всех своих спутников, так и не добравшийся до вершины, на которую он упорно взбирался, сам не зная зачем, и теперь, сидя на одном из горных уступов, молча созерцающий открывшийся перед ним простор, полный холодных туманов и призрачных огней. И ветер, леденивший душу и тело, шептал: «Все могло быть иначе…». Я открывал эту книгу каждый вечер в течение многих месяцев.
- Ну что же вы, Уотсон? – после напряженного молчания сказал Холмс, выпрямляясь в кресле, словно убедив себя в том, что тяжесть, давившая на его плечи – всего лишь пустая иллюзия. – Разве это не блестящий пример дедукции? Обратите внимание, я вовсе не растерял свои способности, как вы опасались. Нет, мой друг. Я усовершенствовал их и теперь могу не только выдать логическое умозаключение, но и объяснить, зачем меня просят это сделать.
- О чем вы говорите? – пробормотал я, чувствуя, что все пошло совсем не так, как я ожидал, а теперь беседа идет и вовсе в неизвестном направлении.
- Ну как же. Я прекрасно понял, что вы хотели мне сказать этой вашей попыткой проверить мои таланты.
Холмс встал и подошел к окну. Глядя на оживленную улицу, он уже спокойнее произнес:
- Я должен попросить у вас прощения, Уотсон. Я был слишком самонадеян, когда так внезапно снова ворвался в вашу жизнь в полной уверенности, что вы примете меня безо всяких условий и объяснений, словно мы, пожав друг другу руки, расстались в каком-нибудь клубе. А то, что все эти годы ни один из нас не подавал о себе вестей другому – это просто следствие занятости или некоторой забывчивости. Я просто хочу, чтобы вы знали - я действительно несколько раз пытался написать вам. Но Майкрофт счел это нежелательным, и после того, как агенты перехватили два первых письма, довел это до моего сведения. Я не могу вам доказать этого, потому что этих писем у меня нет. Я просто хочу, чтобы вы… знали…
Я вовремя вскочил, чтобы не дать Холмсу оступиться и упасть прямо под стол, с которого равнодушно глядела простреленная голова. Усадив его в мое кресло, в котором, насколько я понял, он чувствовал себя лучше, я положил на лоб руку и, ощутив ледяной холод, провел ею по побледневшей щеке. Я начал лихорадочно озираться в поисках чего-нибудь подкрепляющего. Фляги с бренди у меня с собой не было, и я бросился, было, к двери, но остановился, почувствовав, как холодные тонкие пальцы сомкнулись на моем запястье.
- Не надо, - прошелестел Холмс. – Не зовите ее.
- Хорошо, - торопливо ответил я. - Как вы себя чувствуете?
- Как человек, который не в силах выносить ничье общество, кроме вашего, Уотсон.
- В таком случае можете не переживать. Думаю, миссис Хадсон и сама не пожелает прийти, даже если я ее позову, - я осторожно присел на подлокотник рядом с Холмсом, так как он не собирался отпускать мою руку. - Вы не представляете, как пугает ее эта ваша восковая голова на столе.
- Представляю. И не собираюсь расстраиваться по этому поводу, - он говорил все это, не открывая глаз, и мне трудно передать то щемящее чувство, с которым я смотрел на его худое обветренное лицо, уже потерявшее загар дальних странствий. Я видел на нем другой след, который они оставили - не такой заметный, но гораздо более печальный.
- Если вы отпустите мою руку, я открою окно, - предложил я, полагая, что относительно свежий воздух может пойти на пользу моему другу.
- Сидите, Уотсон, - и Холмс еще сильнее вцепился в мое запястье. – Ведь я не знаю, как долго вы останетесь здесь перед тем, как снова предпочтете чье-либо общество моему. Считайте это минутной слабостью, но я хочу, чтобы вы оставались в таком положении еще немного.
Он так и не открыл глаза, и мы сидели рядом в тишине, размышляя каждый о своем.
Вся эта затея с книгой казалась теперь мне глупой и бессмысленной. Я совершенно не предполагал, что выводы, которые сделает Холмс из моей попытки поднять ему настроение, окажутся такими неожиданными. Но я не собирался просить у него прощения. Мне многое стало понятным, после тех слов, которыми он завершил описание второго владельца.
- Холмс, а вы знаете это буддийское изречение? – наконец, спросил я. - Не помню, кому оно принадлежит, но начинается так: «Встретишь Будду – убей Будду. Встретишь патриарха – убей патриарха…» И так далее - там еще длинный перечень тех, кого надо убить, вплоть до отца и матери, чтобы они, наверное, не мешали предаваться постижению идеи о непостоянстве всего сущего.
- И самому стать Буддой, - ответил Холмс, открывая глаза. – Вот как, Уотсон? Вы, стало быть, тоже интересуетесь восточной философией?
- Не так глубоко, как вы, Холмс, - сказал я. – Но достаточно, чтобы понять, почему вы выбрали меня воплощением этой так полюбившейся вам идеи наравне с вашей восковой копией.
Почувствовав, как Холмс разжимает пальцы на моем запястье, я обхватил их своими и заставил вернуться на место.
- Моя жена мертва, и мы не будем говорить о ней. Тот выбор, который я в свое время сделал – это было мое решение, и насколько оно было правильным, сейчас рассуждать не имеет смысла. Ее потеря далась мне нелегко. Но я хочу вам сказать, пусть даже покажусь бездушным человеком, что эту свою настоящую потерю я пережил легче, чем ту, которая, как выяснилось позавчера, была мнимой. Не потому, что совсем не любил свою жену. А потому что тот запас душевных сил, который отведен всякому на переживание горя и скорби, был уже исчерпан к тому времени. Холмс, не сжимайте руку так сильно, это, действительно, больно.
- Простите, - с трудом произнес Холмс. – Простите меня…
- Конечно. Вот так лучше. Все, действительно, могло быть иначе, эта мысль приходила в голову не только вам. Но, в отличие от вас, я умею делать выводы из опыта прошлых лет. И меня не пугает до отчаяния непостоянство окружающего мира. Потому что я знаю – есть вещи, которые, несмотря ни на что, остаются неизменными, хотя, может быть, требуется некоторое время, чтобы отличить их от заблуждений и цена, которую платишь за это, кажется непомерно высокой. Но все заблуждения рано или поздно рассеиваются, в полном соответствии с вашей идеей. Какой смысл был во всех путешествиях, встречах и беседах, если вы так и не поняли этого? Остается только то, что истинно. Пусть даже восточная философия считает эту истину таким же заблуждением.
Холмс ничего не ответил. Он снова закрыл глаза, и если бы не пальцы, крепко сжимавшие мою руку, я подумал бы самое худшее – таким бесстрастным было его бледное лицо.
- Все это у вас здесь, - Холмс вздрогнул и изумленно взглянул на меня, когда я постучал пальцем по его лбу. – Все эти мысли рождены вашими страхами, тревогами и неуверенностью. И вы в отчаянии уцепились за эту идею, которая, как вам кажется, примирит вас с вашим разочарованием и поможет избежать его впредь. Я не прошу вас избавиться от этих мыслей. Я прошу о другом. Попробуйте для разнообразия поверить тому, что у вас не здесь, а здесь, - и моя рука коснулась его груди. – Вопрос лишь в том, сможете ли вы понять, зачем я вам все это говорю. Но раз уж вы так усовершенствовали свои дедуктивные способности, вы должны это сделать.
Мы с Холмсом пристально глядели друг другу в глаза, и он, кажется, собирался что-то ответить мне. Но в эту минуту на лестнице раздались торопливые шаги, и запыхавшийся голос миссис Хадсон произнес за дверью:
- Мистер Уотсон! Я так виновата перед вами, но, право, вы должны меня простить…
- Снова извинения. Поистине, Уотсон, сегодня не только я чувствую себя виноватым перед вами, - пробормотал Холмс.
Он мягко разжал руку, встал и подошел к двери.
- Входите, миссис Хадсон, - приветливо сказал он, открывая ее.
Наша домовладелица осторожно заглянула внутрь и тут же отвернулась, махнув рукой в сторону восковой головы на столе.
- Нет-нет. Я скажу отсюда. Мистер Уотсон, сегодня приходил посыльный от мистера Сэрстона…
- Не беспокойтесь, дорогая миссис Хадсон. Я знаю, что хотел передать мистер Сэрстон, и даже успел передать ему свой ответ, - весело ответил я. – Входите же.
- Не могу, - шепнула она.
- Если вас все еще пугает эта безобидная поделка, можете больше не опасаться ее, - сказал Холмс, подходя к бюсту и кладя руку ему на голову. – Она мне больше не нужна. Я решил, что это – действительно, не совсем подходящее украшение для нашей гостиной.
- Я могу ее унести? – обрадованно осведомилась миссис Хадсон и, получив в ответ утвердительный кивок, торопливо прошла в комнату и с некоторым опасением взяла бюст в руки.
- Это просто замечательно, должна я вам признаться, мистер Холмс. У меня просто камень с души упал. Я знала, что мистер Уотсон убедит вас избавиться от этой … вещи.
- Вы совершенно правы, миссис Хадсон, - серьезно ответил Холмс, занимая уже свое кресло у камина. – Он целиком и полностью убедил меня в этом.

Конец
Примечания:
1. Материалы для эзотерических размышлений Холмса взяты из романа Ричарда Аппиньянези «Доклад Юкио Мисимы императору».
2. Тетушка миссис Хадсон – пожилая леди из первой главы книги Чарльза Диккенса «Жизнь Дэвида Копперфильда, рассказанная им самим».