Не обращая ни малейшего внимания на доносившийся с улицы грохот и голоса рабочих, занятых ремонтом дороги, Шерлок Холмс, удобно расположившись в кресле у стола, листал выписанный им журнал со статьей о бретонском диалекте, изучением которого он решил заполнить образовавшийся досуг. Влажный и ветреный октябрь не позволял рассчитывать на частые встречи с доктором Ватсоном, вынужденным посвящать все свое внимание сраженным простудой пациентам; по неудачному совпадению, клиенты детектива тоже вдруг, словно сговорившись, уже вторую неделю обделяли его визитами. Поэтому, обнаружив в себе интерес к филологии, Холмс не стал откладывать это увлечение в долгий ящик и немедленно обзавелся стопкой научных изданий и монографий, посвященных древним языкам. Углубившись в историю кельтов, он коротал чтением вынужденное бездействие в тайной надежде, что его прервут самым неожиданным и драматичным образом.

Расчет этот суждено было оправдать инспектору Макдоналду - едва заслышав решительный звонок в дверь, Холмс поспешно отшвырнул журнал в сторону и развернулся лицом к двери, готовый принять гостя.

- Доброе утро, мистер Холмс, – войдя, громко поздоровался инспектор.

- Доброе, мистер Мак.

- Надеюсь, не отвлекаю от чего-то важного? – с сомнением поинтересовался шотландец, покосившись на груду книг и бумаг, громоздящихся на столе.

- Вовсе нет, я сейчас совершенно ничем не занят. Так что можете всецело рассчитывать на мое внимание, - успокоил его Холмс. – Рассказывайте, что вас привело?

- Да, в общем-то, дело не такое уж запутанное. Но все же я решил посоветоваться с вами, прежде, чем делать окончательные выводы. Вы, верно, слышали об убийстве в Кингстоне?

- Конечно, об этом писали во всех газетах. Граф Кингстонский, Уоррен Кингслей Абгейл убит ночью в собственной спальне - задушен подушкой прямо в постели. Вероломное преступление, но ведь убийцу уже задержали, если я не ошибаюсь?

- Задержали, мистер Холмс, все верно…

- Но у вас, я вижу, все же имеются кое-какие сомнения, - Холмс потянулся за трубкой и принялся набивать чашу табаком. – Вот что, начните с самого начала, не делая пока никаких своих выводов, чтобы они не повлияли на мое суждение. Изложите только известные вам факты.

- Хорошо, мистер Холмс, вот вам факты. Убийство, как вам известно, произошло три дня назад. Покойного утром обнаружил камердинер. Вечером граф отправился спать в обычное время, и ночью никто ничего подозрительного не слышал и не видел. Есть заключение коронера о том, что граф скончался от асфиксии, кроме того, в комнате присутствовали следы борьбы, такие, как беспорядочно сбитое постельное белье и рассыпанные по полу предметы с прикроватной тумбочки. Среди предметов, несомненно принадлежащих хозяину спальни, я нашел визитницу, содержащую несколько визитных карточек на имя Реджинальда Кингслея Абгейла. Никто с таким именем в доме не проживает, у графа в Британии вообще нет близких родственников, однако, как оказалось, Реджинальд Абгейл – это внук старого графа, живущий в Австралии, которого он некоторое время назад пригласил погостить у себя. Насколько мне известно, молодой человек до этого ни разу не посещал Англию. Мне удалось выяснить, что он действительно прибыл пароходом из Западной Австралии четыре дня назад, но в доме деда так и не появился. Во всяком случае, его никто не видел. Естественно, мы стали разыскивать мистера Абгейла и, представьте себе, обнаружили его в одном из питейных заведений в Степни. Вернее будет сказать, что не мы его обнаружили, а сам хозяин пивной пожаловался констеблю, что один из посетителей ведет себя подозрительно. При посетителе обнаружился билет на пароход из Перта в Лондон на имя Реджинальда Кингслея Абгейла, да и сам задержанный подтвердил, что он и есть Абгейл.

Макдоналд сделал паузу, давая Холмсу время обдумать услышанное, а себе – передышку после столь длинной речи. Почувствовав, что молчание затягивается, Холмс вынужден был поинтересоваться сам.

- Так что же, этот австралийский гость сознался в убийстве?

- Нет, мистер Холмс, - задумчиво мотнул головой инспектор. – Он утверждает, что не помнит ничего с того момента, как сошел на берег, да и сам этот момент тоже припоминает весьма смутно. Но свою причастность к убийству он категорически отрицает, и то, как его визитница попала в спальню графа, он толком объяснить не может.

- Так, действительно, как же убийца попал в дом? Через окно?

- Нет, через потайной ход. Да, именно через потайной ход, мистер Холмс. Дело в том, что спальня графа Уоррена смежная с кабинетом, в свою очередь кабинет соединяется потайным коридором с постройкой в парке за домом. Дом графа очень старый, этому проходу не менее ста лет, если даже не больше. Известно о нем лишь членам семьи да паре самых старых слуг в доме – личному камердинеру графа и экономке, служащей там с испокон веков. Дверь в коридор замаскирована отодвигающимся книжным стеллажом на шарнирах, и нет никаких сомнений, что им недавно воспользовались.

- Невероятно интересная история, мистер Мак, - улыбнулся Холмс, оживленно потирая руки. – Какая удача, что вы решили меня навестить. Но, признаться, я все еще не понял, что вас побудило это сделать, пока я не заметил в вашем рассказе никаких видимых противоречий.

- Да, собственно, эти противоречия не столь уж очевидны, по крайней мере, для суда они вряд ли будут чего-то стоить. И все же выслушайте меня до конца. В кабинете старого графа, а он был весьма и весьма обеспеченным человеком и любил окружать себя роскошью, хранилась коллекция всяких ценностей – от старинных китайских ваз до инкрустированных драгоценными камнями кинжалов. Слуги клянутся, что после убийства из комнаты пропали несколько таких кинжалов с самыми дорогими камнями, редкие золотые монеты и коллекция драгоценных орденов, впрочем, это и так было очевидно по оставшимся пустотам в витринах.

- Дайте угадаю, у задержанного при себе не нашлось ни одной монетки или камушка из похищенного имущества.

- Угадали. Конечно, само по себе это еще ни о чем не говорит, убийца мог припрятать награбленное. Вопрос в том, зачем ему это понадобилось? Зачем грабить старика, если все его состояние и так переходит единственному наследнику, коим является сам мистер Реджинальд Абгейл? Выходит, будто сошедший с судна молодой человек первым же делом отправляется душить родственника, теряет на месте преступления визитки, совершает грабеж и два дня спокойно напивается в трактире.

- Вам это кажется неправдоподобным?

- В сущности, такое возможно, но маловероятно, – рассудительно кивнул Макдоналд. – Я пообщался с молодым Абгейлом: он не слишком похож на закоренелого уголовника и пьяницу. Хотя язык у него, действительно, слегка заплетался. Откровенно говоря, когда мы его задержали, вид у него был какой-то ошалевший.

- Ошалевший?

- Да, словно он с трудом понимал, где находится и чего от него хотят. Еще я обратил внимание, что зрачки у него были неестественно расширены.

- Понимаю, мистер Мак, к чему вы клоните. Теперь я готов с вами согласиться, тут может быть не все столь очевидно. Вы правильно сделали, что обратились ко мне.

- Не стану пока рассказывать больше, лучше, чтобы вы сами побеседовали с задержанным, мистер Холмс, вдруг мое чутье меня подводит. Дело может закончиться виселицей, и мне хочется быть уверенным.

- В таком случае, мой друг, я прямо сейчас готов отправиться с вами в полицейский участок. Дайте мне лишь две минуты.

Уронив халат на пол и скинув домашние шлепанцы, Холмс облачился в более подходящий для улицы костюм, на ходу ловко подхватил котелок и махнул инспектору, приглашая следовать за собой.


Лязг засова заставил арестанта, скорчившегося на лавке лицом к стене, нервно вздрогнуть. Заворочавшись, он медленно развернулся и сел, устремив на вошедших взволнованный взгляд покрасневших глаз.

Холмс, ожидавший увидеть в камере зеленого юнца, с некоторым удивлением оглядел молодого человека лет тридцати, в изрядно помятом, но приличном черном дорожном костюме с коричневым жилетом и темным крапчатым галстуком, сейчас свободно болтавшимся, словно пестрая шелковая удавка.

- Мистер Реджинальд Абгейл, – представил его Макдоналд и обратился заключенному. – Я привел к вам детектива, если ваши слова – правда, он - ваша последняя надежда.

- Спасибо, инспектор, - коротко кивнул Холмс. – А теперь, если вы не возражаете, я хотел бы побеседовать с мистером Абгейлом приватно.

- Конечно, мистер Холмс. Кликните дежурного, когда закончите, - с этими словами полицейский покинул камеру и удалился, огласив коридор уверенными гулкими шагами.

- Вы - частный детектив? – спросил молодой человек, машинально оправляя растрепавшуюся одежду.

- Да. Мое имя – Шерлок Холмс.

- Боюсь, мне нечем будет оплатить ваши услуги, мистер Холмс. Я не могу позволить себе нанять вас.

- Об этом поговорим позже. Скажем так, я займусь вашим делом авансом, а в случае успеха вы уже наверняка не будете стеснены в средствах, граф.

Австралиец невесело усмехнулся, и зябко поежился, хотя в камере не было холодно.

- Наверное, у меня нет иного выбора, - устало согласился он. – Должно быть, вам уже рассказали, что улики против меня неопровержимы?

- Я бы предпочел выслушать вашу историю, мистер Абгейл. – Холмс присел на край лежанки. – У вас есть какие-то свои объяснения случившегося?

На бледном лице арестанта мелькнуло мучительное сомнение, губы его горестно дрогнули, и он вынужден был отвернуться, чтобы скрыть этот момент слабости.

- У меня есть предположение, мистер Холмс, - охрипшим голосом признался он. – Увы, я был ужасно глуп, позволил так ловко обвести себя вокруг пальца, что теперь не могу ничего доказать.

- Не спешите сдаваться, - подбодрил его Холмс. – Кто и как вас обманул? Вам известно имя?

- Если только оно настоящее. Его имя - Альфред Бейли. Но, наверное, я лучше начну с самого начала: с месяц назад я получил письмо из Лондона, от моего деда, с которым я никогда прежде не виделся. Отец мой погиб четыре года назад…

- Что с ним случилось?

- Упал с лошади и сломал бедро. Врачи почти два месяца пытались поднять его на ноги, но так и не смогли ничего сделать… Так что я остался единственным наследником титула. Испытывая некоторые колебания, я все же решил принять приглашение - графу ведь уже стукнуло 86. В общем, я взял билет на пароход и отправился навестить родственника. Наверное, звучит так, будто я бросился за наследством… Отец переехал в Австралию, когда ему исполнилось 23, он был мечтателем, романтиком. Они с графом рассорились и лишь изредка переписывались. Но папа всегда мечтал о том, что однажды я вернусь в родовое гнездо, он любил Англию и так много рассказывал о наших предках и старом фамильном имении... Впрочем, сейчас это совершенно не важно… На пароходе я познакомился с молодым человеком, который тоже плыл в Лондон. Мы стали много общаться, можно сказать, между нами завязались приятельские отношения.

- И вы рассказали ему о цели своего путешествия?

- Да, рассказал, и довольно подробно.

- Настолько подробно, что даже упомянули о потайном ходе в кабинете? – Насмешливо приподнял брови Холмс, отчего на бледных щеках Абгейла вспыхнули пятна румянца.

- Это была большая ошибка с моей стороны…

- Не припомните, ваш мистер Бейли не упоминал, откуда приехал или где жил в Австралии?

- Да, кажется да, он говорил об Олбани. Вроде бы у него там какие-то родственники…

- Значит, Олбани, хорошо. А его род занятий? Он англичанин или австралиец?

-Думаю, англичанин. Он актер, но я не знаю, в каком театре он выступает.

- Ладно. И что вы сделали, когда сошли в порту? Мистер Бейли вас сопровождал?

- Да, кажется, да. Я плохо помню, в голове такой туман. Вроде бы мы зашли выпить куда-то, отметить удачное путешествие. И потом все словно сон, какие-то обрывки, незнакомые лица, меня куда-то тащили… не знаю, ничего не помню… - последние слова австралиец почти простонал, зажмурившись и стиснув пальцами виски.

- Есть что-то, что вы помните четко?

- Как меня обыскивал и допрашивал констебль. А потом мне сообщили, что я подозреваюсь в убийстве.

- Очень скверно, – Холмс задумчиво прижал палец к губам.

Решив, что детектив признал это дело безнадежным, Реджинальд Абгейл тоскливо обвел взглядом серые стены и понурил голову. Почти всю ночь он, борясь с приступами дурноты, пытался припомнить что-нибудь полезное для своего спасения, но мысли его постоянно сводились к размышлениям о чудовищной несправедливости происходящего. Внутренний взор назойливо рисовал угрюмого судью, зачитывающего смертный приговор, и мать, рыдающую над письмом с извещением, что ее сына вздернули за убийство родного деда. Какой это будет удар для нее, и для сестры, и тети Эйприл. Что станет с фермой? Справятся ли они без него? Страшно ли ждать казни?.. Невеселые думы задержанного прерывал голос Холмса.

- Вот что, мистер Абгейл, я прямо сейчас попытаюсь вытащить вас из этой камеры. На свободе вы мне будете полезнее, чем под замком. Но, конечно, при условии, что вы обязуетесь постоянно находиться в поле моего зрения. Вы дадите мне такое обещание?

- Даю слово, - твердо произнес молодой человек. – Да и куда мне идти, у меня ни друзей, ни денег…

Умело скрыв свою неуверенность в успехе даного предприятия, Холмс позвал охранника и отправился к инспектору Макдоналду, терпеливо дожидающемуся результатов допроса за своим рабочим столом. Детектив занял стоящий рядом свободный стул.

- Должен отдать вам должное, мистер Мак, - доброжелательно начал он, поглаживая кончиками пальцев объемную папку, венчавшую стопку себе подобных на краю столешницы. – У меня тоже сложилось впечатление, что ваш подопечный скорее жертва, чем преступник.

- Но как быть с доказательствами? – Невозмутимо поинтересовался шотландец. – Сам-то задержанный не может четко пояснить, где он был во время совершения убийства. А его рассказы про какого-то знакомого нельзя принимать на голую веру.

- Вы, несомненно, правы. Но раз уж и у вас закрались подозрения, то позвольте мне найти для них более весомые основания. Кстати говоря, вы искали этого Альфреда Бейли?

- Я проверил, человек с таким именем действительно прибыл тем же пароходом. Но, так как ничто не указывает на его причастность к преступлению, мы не стали заниматься его поисками.

- Кто – мы?

- Я и инспектор Лестрейд. Его наш задержанный вполне устраивает в качестве обвиняемого. Но вам, конечно, ничто не мешает заняться поисками в частном порядке в интересах клиента.

- Непременно, я воспользуюсь вашим советом. Но у меня есть одна просьба.

- Разумеется, мистер Холмс, о чем речь?

- Хочу забрать вашего постояльца себе. Покатаю его по Лондону, вдруг он что-нибудь узнает. Где точно его нашли?

- В таверне «Зеленая курица», но хозяин говорит, что клиент поступил к нему всего за три часа до того, как он обратился к полицейскому. Его подвез кэб. Однако, при всем уважении, я никак не могу отдать вам подозреваемого, я за него отвечаю.

- Что толку держать его в камере? Тут он вряд ли сможет что-то вспомнить. Вы же меня знаете, Мак, я глаз с него не спущу, тем более, что и расследование еще не окончено – ваше обвинение основано на одних лишь косвенных уликах. Прошу под мою ответственность.

- Хорошо, мистер Холмс, - сдался инспектор. – Я знаю, чего стоит ваше слово. Забирайте Абгейла и возите его, где заблагорассудится, лишь бы это помогло делу. Только постарайтесь, чтобы вас поменьше видели.

- Прекрасно, мистер Мак. Надеюсь, с Лестрейдом мне объясняться не придется?

- Беру его на себя, мистер Холмс, - улыбнулся шотландец.

Выпушенный на поруки, Реджинальд Абгейл щурился от ветра и рассеяно оглядывал улицу, на которой он оказался, покинув здание полицейского участка. Теперь у детектива была возможность присмотреться к нему повнимательнее, и результат этого осмотра явно не пришелся ему по душе. Опустив неряшливо слипшиеся светлые волосы и отросшую щетину - простительные атрибуты для недавнего заключенного – в глаза бросалась болезненная бледность новоиспеченного клиента, ставшая еще очевидней при естественном дневном освещении.

- Вы голодны? – обеспокоенно осведомился Холмс. – Мне кажется, вы неважно себя чувствуете.

- Вы правы, похоже, я еще не вполне пришел себя после моих похождений. Мне приносили какую-то еду в камеру, но, признаюсь, я не воспользовался этим проявлением гостеприимства.

- Быть может, оно и к лучшему. Пожалуй, стоит показать вас доктору - он мой старинный приятель и отличный специалист. Я пошлю ему записку и ручаюсь, он тот час же откликнется на мой призыв. А пока я отвезу вас к себе, если у вас нет серьезных возражений.

Возражений у австралийца не нашлось, он был несказанно рад уже тому, что выбрался из камеры, пусть даже под надзор частного сыщика.

В другое время молодой человек с интересом поглядывал бы на мелькавшие по пути следования их кэба постройки и рассматривал бы лондонских прохожих, но сейчас он мечтал лишь поскорее оказаться в тепле и как следует вымыться, всерьез тревожась, как бы одолевавшие его обитатели щуплого тюремного матраса не вздумали угнездиться в его одежде и того хуже – в волосах.

Холмс сдержал слово, и, едва они переступили порог дома на Бейкер-стрит, послал посыльного с запиской для доктора. Невозмутимо сообщив квартирной хозяйке, что у них какое-то время поживет гость, он поднялся в гостиную. Покорность, с которой было принято это известие, навело Абгейла на мысль, что детективу не впервой поселять рядом с собой клиентов, причем даже самой настораживающей наружности, к коим он себя сейчас причислял.

Словно прочитав его мысли, Холмс распорядился, чтобы новому жильцу немедленно наполнили ванну, и щедро выделил из своего гардероба комплект белья и домашний халат.

- Вы займете комнату этажом выше, - пояснил он, вручая Абгейлу одежду. – Сейчас она свободна. Сам я обитаю здесь, в этой гостиной, и вон той спальне.

Пока молодой граф приводил себя в порядок, под окнами остановился экипаж, высадивший прибывшего по просьбе друга доктора. Обеспокоенный, что с детективом случилось несчастье - записка была составлена так, что не сильно проясняла ситуацию - он торопливо взбежал по лестнице и вошел в гостиную. Увидев спокойно покуривающего трубку Холмса, Ватсон облегченно вздохнул.

- Слава богу, Холмс, с вами все в порядке!

- Простите меня, дорогой друг, что заставил вас поволноваться, - покаянно произнес сыщик, но довольная улыбка на его лице заставляла усомниться в искренности этого раскаяния. – Мне нужна была ваша помощь. Надеюсь, я не слишком испортил ваши планы?

- Я собирался навестить пару моих пациентов, но, так как оба они выздоравливают, думаю, ничего страшного не случится, если я сделаю это чуть позже. Говорите же, чем я могу вам помочь? Какое-то новое дело?

- Вы, верно, слыхали об убийстве графа Абгейла?

Ватсон почтительно присвистнул и опустился в кресло напротив Холмса, вытягивая из нагрудного кармана потертый блокнот и карандаш.

- Так вот, - продолжил детектив. - Главный подозреваемый по этому делу сейчас наверху, в вашей бывшей спальне.

- Потрясающе… И что же он там делает?

- Думаю, примеряет мой фиолетовый халат. Это австралийский внук убитого, приехавший по просьбе графа и угодивший в пренеприятнейшую историю. Я прошу вас осмотреть его самым тщательным образом, Ватсон, а потом рассказать мне о своих выводах.

- Он болен?

- У меня есть основания считать, что его опоили каким-то сильнодействующим веществом. Впрочем, вы сейчас все увидите сами. Мистер Абгейл предупрежден о вашем визите, так что смело ступайте наверх.

Ватсон молча повиновался и возвратился в гостиную спустя долгих полчаса, в течение которых Холмс, не меняя положения, посасывал старую глиняную трубку.

- Я посоветовал мистеру Абгейлу прилечь, - сообщил доктор о результатах. – Пара часов сна будут для него лучшим лекарством.

- Что вы скажите о нем, Ватсон? – Холмс отложил трубку на столик и взобрался на кресло с ногами, подтянув колени к груди.

- Он сильно истощен, если вы об этом спрашиваете. На локтевом сгибе я заметил две ранки от инъекций, обе свежие, старых следов нет. Кололи не слишком аккуратно, надо заметить.

- Хорошо, продолжайте.

- На теле есть несколько синяков и ссадин, скорее от грубого обращения, чем от намеренного избиения. Кроме того, в последние дни он плохо питался, если его вообще кормили. Поили, наверняка, тоже изредка. Провалы в памяти, вероятно, означают, что практически все время он находился под действием наркотика, возможно опия или хлорала. Не зная точно, что он употреблял, я побоялся давать ему снотворное.

- На его одежде остались пятна, я сделаю анализ… В остальном, надеюсь, с ним все в порядке?

- Вашему клиенту требуется покой и хорошее питание, чтобы восстановить силы. Но я не гарантирую, что это вернет ему память, скорее всего, он так ничего и не вспомнит.

- Тогда, пожалуй, до завтра я не буду его беспокоить.

- До завтра? Я бы рекомендовал ему домашний режим не менее недели.

- Это в вас говорит медик. Но вы забываете, что мистер Абгейл не просто рядовой пациент, но и фигурант уголовного дела, и при худшем раскладе его здоровью угрожает нечто пострашнее истощения.

- Да, я понимаю, Холмс, вы правы, - вздохнул Ватсон. - И все же, постарайтесь не слишком его утомлять, молодой человек и так натерпелся.

- Постараюсь, мой добрый доктор, - улыбнулся Холмс. – Если вы не очень торопитесь, может, выкурите со мной по трубке?

- С превеликим удовольствием, эта суета меня совсем замучила, я уже и забыл, сколько времени не сидел с вами вот так, у камина.

- Тогда нагоняйте упущенное, друг мой, вот вам кисет и трубка.
Реждинальду Абгейлу снилась Австралия, его родная ферма Норринг в сухой солнечный воскресный день лет десять назад. Китти с матерью и отцом только что возвратились из города, и семнадцатилетней сестре не терпелось похвастаться покупками. Разыскав брата в саду на скамейке, она с радостным возгласом взмахнула объемистым свертком и устремилась к нему.

- Гляди, Реджи, какая прелесть! – Пританцовывая от нетерпения, девушка развязала бечевку и извлекла из упаковки легкую соломенную шляпку, украшенную мелкими цветами незабудки. – Правда ведь, она совершенно чудесная? И еще, смотри, тут у меня ленты для платья, помнишь, того, розового, что мы шьем сейчас… Ой, чуть не забыла, мама приглядела такой миленький маникюрный набор. Тут такие щипчики, и щеточка, прямо как я хотела. А пилочка… нет, лучше я тебе сама покажу, дай сюда свою руку.

Вынув из изящной замшевой коробочки пилочку, Китти пристроилась рядом на скамейке, и, закусив губу от усердия, принялась подравнивать и без того аккуратно остриженные ногти на пальцах улыбающегося брата. Над головой тихо шумела листвой акация, еще недавно густо облепленная пушистыми желтыми цветами, а со стороны дома доносился веселый смех тети Эйприл...

Разбудило Абгейла мягкое, но настойчивое похлопывание по плечу, открыв глаза, он увидел склонившегося к нему детектива, одетого по-домашнему.

- Доктор оставил рекомендацию накормить вас обедом, - произнес Холмс. - Я ждал, что вы проснетесь сами, но, когда понял, что ожидания мои тщетны, взял на себя смелость вас потревожить. Хотите, миссис Хадсон принесет вам суп прямо сюда, или спуститесь в гостиную?

- Я спущусь, - пообещал Абгейл, проведя рукой по лицу. - Да, сейчас спущусь. Спасибо.

Умывшись, чтобы проснуться окончательно, австралиец присоединился к Холмсу, привычно расположившемуся в кресле. На столе было накрыто на одного. Заметив удивление на лице клиента, детектив небрежно взмахнул рукой, призывая не стесняться своего присутствия.

Аромат, исходивший от супницы, подсказал молодому человеку, что в последний раз ему довелось нормально поесть еще на борту парохода, поэтому, быстро заняв место за столом, он лишь понадеялся, что его жадность не слишком ужаснет сыщика. Впрочем, беспокоился он совершенно напрасно, потому что мысли Холмса в этот момент были далеки от суждений о столовом этикете. После визита Ватсона он успел сходить на почту и отправить телеграмму в архив Олбани с просьбой прислать информацию об Альфреде Бейли. Аналогичную депешу он направил в местное отделение полиции, чтобы проверить, не замешан ли Бейли в каком-нибудь преступлении. Кроме того, он успел выяснить, что в труппе театра «Савой» действительно числится актер Альфред Бейли. Теперь оставалось дождаться вестей с далекого материка и продумать, под каким видом познакомиться со звездой оперетты.

- Опишите мне вашего знакомца, мистер Абгейл, - дождавшись, пока гость опустошит тарелку, попросил Холмс. – Какова его внешность?

- Он чуть ниже меня и стройнее, - послушно начал перечислять тот. – Волосы темные, прямые. Черты лица имеют что-то то ли арабское, то ли испанское, такая чуть смуглая кожа, прямой нос, чувственные губы, только глаза не карие, а светлые, серо-зеленые, словно прозрачные…

Внезапно смутившись, Абгейл умолк и потупил взгляд, но Холмс, не обратив на это ни малейшего внимания, лишь слегка опустил ресницы, словно соглашаясь в чем-то с самим собой, и продолжил:

- Вы познакомились уже на пароходе?

- Да, так вышло, что мы оба ехали в одиночестве. Я как-то вечером прогуливался по палубе, он тоже. Потом мы встретились там же на второй день, поприветствовали друг друга, и как-то само собой вышло, что разговорились.

- Вы общались только с ним?

- В основном, да.

- Что он говорил о себе?

- На самом деле, очень мало. Только про то, что он актер, и что приезжал навестить родных. Стыдно признать, но мы больше говорили обо мне. Наверное, виной тому было мое волнение из-за предстоящей с дедом встречи, отец так много рассказывал о его строгости. А Альф… мистер Бейли старался меня поддержать, как мне тогда казалось…

- Теперь расскажите мне в точности про ваше родовое имение и, в особенности, про потайной ход. Но старайтесь рассказать ровно так же, как вашему сочувственному приятелю.

От этих слов Абгейл вспыхнул и дернулся, словно собирался встать, но, встретившись взглядом с иронично прищурившимся Холмсом, побледнел и обреченно опустился обратно.

- Хорошо, мистер Холмс, я постараюсь. Наше имение, Ричмонд-хаус, было построено во времена Эдуарда IV, - словно повторяя хорошо заученный урок перед учителем, начал австралиец. – В 1517 году замок немного изменили, достроив большую бальную залу в левом крыле и несколько изменив декор фасада – к нему добавили эркеры. Внутренней отделкой занимался итальянский мастер, стены и потолок центрального холла расписаны фресками в полный рост… Замок стоит на холме, и с верхней террасы открывается вид на сад площадью в сто акров с большим бассейном и часовней в конце тисовой аллеи. Что касается тайного хода – в него можно попасть из этой самой часовни, вернее из небольшой пристройки, сохранившейся со времен войны алой и белой розы. В трех шагах от двери в полу есть стальное кольцо, если потянуть за него, откроется крышка, и перед вами окажутся ступеньки, ведущие в узкий коридор. Дальше надо просто идти прямо, пока не доберетесь до развилки, левый ход ведет в тупик, его заделали во время перестройки замка, а правый - к ступеням наверх, прямо на второй этаж в доме. Там между стен есть специальная потайная комната с отдельной вентиляцией, дверь из нее открывается от себя, надо лишь отодвинуть засов и потянуть, и отворится проход в кабинет, снаружи замаскированный стеллажом с книгами. Чтобы открыть дверь из кабинета, надо сдвинуть книги со второй полки с краю, отогнуть набольшую панель и повернуть ручку, отпирающую засов. Отец, будучи ребенком, частенько тайком проделывал это, хоть ему было строго запрещено соваться в подземный лаз.

- А вам известно, почему ваш отец уехал?

- Насколько я знаю, хоть он и не любил об этом говорить, из-за того, что не захотел жениться на предложенной отцом невесте. Как я понял, старый граф был человеком очень властным и не терпел отказов. Папа уехал в Австралию, он давно мечтал ее увидеть. Там он познакомился с мамой, ее семья занималась выращиванием пшеницы и владела обширными полями в Норринге. Отец женился, стал фермером и больше не вернулся в Англию.

- Но писал письма?

- Да, изредка, в основном поздравить с рождеством или сообщить о каком-нибудь значительном событии. Когда с отцом случилось несчастье, я написал деду сам, но он ответил только сейчас, спустя четыре года.

- Что ж, я узнал все, что хотел. Вам, наверное, будет лучше возвратиться в постель, вы все еще довольно скверно выглядите.

- Подождите, зачем вы спрашивали меня про потайной коридор? Вы хотите сами им воспользоваться?

- Да, раз уж вы догадались, не буду отрицать.

- Когда же?

- Сегодня.

- Я пойду с вами, мистер Холмс.

- Пожалуй, не стоит, - покачал головой детектив. – Мне будет удобнее осмотреть все одному. К тому же, вам рановато пускаться в подобные авантюры, вы еще не восстановили силы, а они вам точно понадобятся.

- Но я не могу просто так сидеть и ждать, как решится моя судьба, - заспорил Абгейл.

- И все же вам придется, - отрезал Холмс. – И, по крайней мере, тут вы можете делать это с большим комфортом, чем в тюремной камере.

Почувствовав, что протестовать дальше бесполезно, молодой человек решил сохранить достоинство и, вежливо кивнув, удалился в свою спальню. При других обстоятельствах он ни за что не сдался бы так легко, но в свете последних событий лучше всего было избегать любых конфликтов, особенно с человеком, который, пусть даже в силу профессиональных обязанностей, взялся его защищать.

Прикрыв за собой дверь, австралиец прошелся взад-вперед по маленькой комнатке и присел на край кровати – как ни крути, обстоятельства складывались далеко не в его пользу. И винить в этом он мог только себя. С какой радостью он сейчас оказался бы хоть на самом утлом суденышке во всем флоте, лишь бы оно шло к родным берегам, подальше от этой земли предков, о которой так часто вспоминал его отец, сумевший внушить сыну чувство трепетного почитания к туманному Альбиону. Вспомнив об отце, Реджинальд Абегейл с трудом подавил накативший приступ нервного смеха – мало того, что ему грозит виселица - если детектив проявит настойчивость и отыщет Альфреда Бейли, а тот не станет молчать, вместо петли может появиться позорное обвинение в содомии. И, похоже на то, что для Шерлока Холмса это тоже уже вполне очевидно. С другой стороны, участия Бейли вряд ли удастся избежать, а значит, и наказания тоже. Закутавшись в слабо пахнущее лавандой чужое покрывало, Абгейл провалился в глубокий и темный, словно старый колодец в пустыне, сон.

Тем временем Холмс, сложив в маленький удобный саквояж нужные для своего ночного мероприятия инструменты, покинул Бейкер-стрит и, наняв до утра экипаж без извозчика, направился в сторону слияния Темзы с Иуллем, где на холме расположился фамильный дом графа Кингстонского. Уже сама по себе перспектива пройтись по древнему тайному коридору была достаточно заманчивой, и детектив жалел лишь о том, что Ватсон сейчас не сидел с ним рядом в кэбе, мирно катящемся по мощеной мостовой. Но доктор выглядел таким вымотанным, что тащить его ночью за десять миль от дома стало бы неоправданной жестокостью.

Выступая молчаливым пособником, сквозь облака то и дело проглядывала яркая луна, давая детективу возможность хорошо видеть все вокруг и найти наиболее подходящее место для остановки, которое он приглядел еще дома, просматривая карту. Основная дорога уходила вперед, к имению, а боковая удобно сворачивала в буковую рощицу, обещавшую послужить отличным прикрытием. Опавшая листва мягко зашуршала под копытами лошади, послушно свернувшей с широкого светлого пути в темную аллею; вглядываясь в просветы между деревьями, Холмс рассмотрел в отдалении очертания величественной постройки, окруженной обширным парком с просторными стрижеными лужайками. Где-то там, среди старых тисов пряталась часовня, хранящая вход в потайной лаз, прорытый, чтобы при случае спасти жизнь владельцу замка, и по иронии судьбы послуживший вратами для его убийцы.

Оставив экипаж в рощице, Холмс перебрался через невысокую ограду, пересек лужайку, миновал несколько декоративных прудиков, украшенных статуями, и подобрался к скрытой среди аккуратно стриженых кустов часовне, не встретив на своем пути никаких препятствий. Без труда он обнаружил сзади нее квадратную пристройку без окон, сложенную из крупных каменных глыб, сделавшихся шершавыми и ноздреватыми от столетий дождя и ветра, но все еще достаточно надежных, чтобы простоять столько же. Деревянная дверь была плотно прикрыта, но не заперта. Вытащив из саквояжа фонарь, детектив поджег фитиль и шагнул внутрь. Несколько досок и старый ящик без крышки были сдвинуты в угол, освобождая истоптанную площадку посередине. Расчищенный сначала грабителем, а потом полицейскими, люк отчетливо выделялся на утоптанном каменном полу. Очевидно, снабженный каким-то противовесом, он поддался удивительно легко, стоило Холмсу только потянуть за кольцо. Под его ногами открылась квадратная дыра, наполненная густым обволакивающим мраком с привкусом сухой пыли и паутины. Как и любому одинокому человеку, оказавшемуся ночью в незнакомом месте на пороге неизвестности, детективу стало жутковато, и на миг он пожалел о своем милосердии по отношению к Ватсону и строгости к Абгейлу. Но преданность делу и профессиональное любопытство быстро победили в нем природную впечатлительность, и он, освещая путь фонарем, спустился по ступенькам в узкий сводчатый коридор. Места здесь было ровно столько, чтобы взрослый человек мог пройти, не задевая плечами стен и не боясь разбить голову о потолок, и не более; туннель вел вперед и скрывался во тьме.

Вскоре Холмс обратил внимание, что подземный ход имеет небольшой уклон, однако, это легко объяснялось тем, что дом, к которому он вел, находился на возвышении. Тщательно вглядываясь в мощеный пол и осматривая стены, детектив неторопливо пробрался к конечной цели своего маршрута, ощущая знакомое возбуждение, которое неизменно охватывало его во время работы. Идти пришлось довольно долго, но в конечном итоге он все же добрался до оговоренной развилки и свернул направо, как советовал поступить молодой граф. Замирая и прислушиваясь на каждом шагу, Холмс поднялся по ступенькам в крошечную комнатку, снабженную деревянной лавкой и квадратным столом, очевидно, на случай, если у хозяина возникнет необходимость здесь задержаться. Тихо, так, что ему могла бы позавидовать и самая осторожная мышь, он сдвинул засов, опустил заслонку на фонаре и надавил на дверь – с едва слышным грузным шелестом механизм сдвинул книжный стеллаж и открыл широкую щель в просторную темную комнату. Луна заглядывала сквозь занавески в высокие окна, и Холмсу, чьи глаза уже успели привыкнуть к темноте, без труда удалось осмотреть помещение, прежде чем он решился покинуть свое убежище. Кабинет старого графа был чем-то средним между библиотекой, выставочным залом и рабочим местом. Давно перевалило за полночь, и все домашние мирно спали, не подозревая о вторжении. Единственным звуком, нарушавшим тишину, было громкое тиканье массивных напольных часов с позолотой. Убедившись, что все спокойно, Холмс проскользнул в кабинет, отчетливо представляя себе, как это проделал тайный гость три дня назад. Как он прошелся вдоль витрин, где под стеклом красовались драгоценные раритеты, как прокрался к двери, чтобы проверить, нет ли кого поблизости. Прихваченной заранее отмычкой вскрыл нехитрый замок, служащий скорее для вида, чем действительно надежно охраняющий драгоценности от чужого посягательства. Видимо, граф чувствовал себя здесь словно в крепости, твердо убежденный в верности домочадцев и святой неприкосновенности своего жилища. Его убийство не было случайной необходимостью, оно было спланировано заранее, как и ограбление, и «утеря» визитницы Реджнальда Абгейла. Хладнокровно выбрав самые ценные экспонаты, злоумышленник бесшумно проник в смежную с кабинетом спальню, где на широкой и жесткой кровати с резным изголовьем спал девяностолетний старик, пробудившийся, когда на лицо его опустилась толстая подушка, но слишком немощный, чтобы спасти свою жизнь. Короткая борьба, сухая жилистая рука, тщетно шарящая по тумбочке – на ковер падают пузырьки с лекарствами и подсвечник – и все кончено. Обронив визитницу, убийца в последний раз окидывает пристальным взором место преступления и покидает дом, не замеченный ни одной живой душой. Почти никаких следов, указывающих на виновника, кроме нескольких картонок с именем «Реджинальд Кингслей Абгейл, эсквайр».

Не слишком рассчитывавший на удачу, Холмс возвратился домой под утро, справедливо решив, что результат его трудов сам по себе уже достоин того, чтобы считаться положительным. Любой человек мог тайно проникнуть в дом, руководствуясь одним лишь словесным описанием потайного прохода и беспрепятственно возвратиться по нему обратно.
Всю ночь Реджинальда Абгейла терзали смутные, путаные видения, в которых далекие воспоминания накладывались на недавние события, смешиваясь причудливым и гротескным калейдоскопом. Он видел то чужие лица, то знакомые прозрачно-зеленые глаза, то девушку, заботливо склонившуюся к нему, которую во сне он воспринимал как сестру, хотя ни за что не смог описать бы ее внешность. Он брел в полумраке по родному дому в Норринге и вдруг оказывался в совершенно незнакомом помещении с колышущимися рваными занавесками, которые почему-то безмерно пугали его своим унылым трепыханием.

Измученный, австралиец проснулся с привычной уже головной болью и испытал немалое облегчение оттого, что понял, где находится. Одновременно вспомнив, что приютивший его детектив собирался ночью наведаться в Ричмонд-хаус, Абгейл торопливо выбрался из постели и поспешил к умывальнику.

Холмс, облаченный в серый халат и окутанный клубами табачного дыма, размышлял о чем-то в любимом кресле. Поживи Абгейл в этой квартире чуть подольше, это зрелище стало бы для него обыденным, и он знал бы, что в этот момент Холмс грезил не о каких-то отвлеченных материях, а думал о деле.

- Если вы голодны, попросите миссис Хадсон подать вам завтрак, - посоветовал сыщик вошедшему гостю.

- Вы что же, совсем ничем не питаетесь? – удивился Абгейл, присаживаясь к столу. Есть ему совершенно не хотелось, но чашка горячего чая пришлась бы очень кстати.

- Не в то время, когда пищеварение может помещать мыслительной деятельности, - поучительным тоном ответил Холмс и вдруг неожиданно и резко позвал так, что молодой человек вздрогнул: – Миссис Хадсон!

- Будьте добры, чашку чая, - попросил Абгейл, когда в гостиную поднялась их квартирная хозяйка.

Добрая женщина, которой приглянулся симпатичный, хоть и изрядно помятый гость, расставила на подносе дымящийся чайник, вазочки с печеньем и клубничным джемом, и про себя решила, что на обед приготовит свой фирменный карри, который, как она знала, особенно ей удавался.

- Могу я поинтересоваться? – спросил Абгейл, отпивая глоток крепкого напитка, на который он возлагал большие надежды в плане излечения от головной боли.

- Как я провел ночь? – уточнил Холмс. – Что ж, я сделал то, что собирался.

- Вы были в Кингстоне? И что же, спускались в коридор? Что там было?

Холмс поморщился от обилия вопросов, но сделав скидку на то, что австралиец был далеко не Ватсон, приученный не спрашивать за раз слишком много, счел возможным ответить:

- Все точно так, как вы рассказывали. И люк, и лаз, и отодвигающийся стеллаж. Я прошел до самой спальни.

- Нашли что-нибудь?

- И да, и нет. К сожалению, никаких указаний на личность убийцы мне отыскать не удалось, но, с другой стороны, ваш рассказ пока подтверждается, и это плюс.

Холмс умолчал, что на столе в кабинете старого графа, среди красивых дорогих безделушек, он заметил два фотопортрета в золоченых рамках, на одном из них, явно сделанном раньше, был запечатлен светловолосый юноша в костюме для игры в крикет, на втором – поменьше – ребенок лет трех с большим яблоком в пухлых ручках. Пусть старик и не поддерживал близких отношений с сыном и внуком, но напоминания о них предпочитал постоянно держать перед глазами. Молодому Абгейлу наверняка будет приятно увидеть это доказательство семейной привязанности самому, когда он возвратится в дом предков.

- Что вы намерены делать дальше? Вы ведь сказали, что я буду вам полезнее на свободе, - напомнил австралиец. – Если так, я готов сделать все от меня зависящее.

- Для начала было бы неплохо выяснить, где вас держали. Я практически уверен, что Бейли действовал не в одиночку. Найдем его сообщников, тогда появится шанс, что кто-то из них может проболтаться.

- Я думаю, вы правы, мистер Холмс, он наверняка был не один. Но я не помню лиц, даже не могу сказать точно, что было наяву, а что мне пригрезилось. Например, мне показалось, что там была женщина.

- Вот как? Это уже кое-что. Быть может, вам что-то еще вспоминается, не важно, явью это кажется или сном, любая мелочь может быть важной.

Абгейл задумчиво потер пальцем висок, пугающие занавески казались ему слишком несущественной деталью, чтобы стоило о них упоминать, а остальное было настолько путанно и обрывочно, что объяснить свои ощущения вслух представлялось непростой задачей. С другой стороны, Холмс просил говорить обо всем.

- На окнах были старые занавески, еще мне все время хотелось пить и пахло так неприятно, словно мертвечиной, а…

Внизу раздался звонок, прервавший собеседников.

- Если это клиент, то ему не повезло, - хладнокровно заметил Холмс.

Но на сей раз детектив ошибся, в гостиную вошел, а вернее, практически ворвался инспектор Лестрейд, и, судя по хмурому виду, явился он отнюдь не затем, чтобы засвидетельствовать свое почтение.

- Инспектор! Какая приятная неожиданность, - то ли улыбнулся, то ли оскалился детектив, сверкнув глазами, отчего воинственный настрой вошедшего сразу несколько умерился. – Желаете чашечку чая?

Вид австралийца в темно-фиолетовом халате, по-домашнему занявшему место за столом, вернул полицейскому боевой настрой.

- Спасибо, мистер Холмс, я воздержусь. И вам бы советовал разборчивее выбирать, кому предлагать кров и еду.

- Не беспокойтесь на этот счет, Лестрейд, я всегда весьма разборчив, - выделяя каждое слово ответил Холмс, уже предчувствуя какие-то неприятности. – Но я весьма польщен, что вы нашли время, чтобы лично наставить меня на путь истинный.

- Не язвите, Холмс, - поморщился тот. – Вы ведь прекрасно понимаете, что я здесь совершенно не за этим. Ваш гость, надеюсь, уже покончил с завтраком?

Правильно расценив намек, Реджинальб Абгейл приподнялся со своего места и беспомощно взглянул на Холмса. Детектив проворно покинул кресло, встав между инспектором и своим клиентом.

- Позвольте напомнить, мистер Абгейл находится здесь с разрешения инспектора Макдоналда и в интересах следствия. Если его вина будет безоговорочно доказана, я не стану препятствовать его заключению под стражу, но пока в вашем распоряжении есть лишь несколько визиток…

- Уже нет, мистер Холмс. Вы, наверное, думаете, будто полиция будет сидеть, сложа руки, и надеяться на вас? Сейчас я докажу вам, что вы ошибаетесь. Я разыскал свидетеля, - объявил Лестрейд, самодовольно выпятив грудь. – Вы ведь еще до этого не додумались, а, Холмс?

- И кто же он? – не скрывая заинтересованности спросил детектив, отступив назад и прислонившись к краю стола, рядом со стоящим австралийцем.

- Конечно же, Альфред Бейли! Я нашел его в….

- Театре «Савой»?

- Ах, вы уже знаете… Но вы с ним не говорили?

- Пока нет.

- Вот! Тут-то я вас опередил, я только что был там и допросил этого Бейли по всем правилам.

Холмс досадливо поморщился, но перебивать не стал, всем своим видом показывая, что готов слушать дальше. Молодой человек рядом с ним заметно напрягся.

- Так вот, как я уже сказал, я допросил его, и он рассказал мне много интересного, - Лестрейд смерил Абгейла презрительным взглядом. – Бейли действительно подтвердил, что познакомился на пароходе с неким молодым джентльменом, назвавшимся внуком графа Кингстонского. И в один из вечеров этот молодой человек, будучи навеселе, в подробностях рассказал ему, как собирается убить и ограбить старика.

- Вы в это верите, Лестрейд? Зачем убийце рассказывать о своих планах малознакомому человеку?

- Я тоже подумал об этом, мистер Холмс. С чего бы такая откровенность? – Прищурился инспектор. - Знаете, какой скользкий народ – эти актеры? Богемная среда, распутный образ жизни...

- К чему вы клоните?

- К тому, что, на мой взгляд, Альфред Бейли имеет весьма дурные наклонности, идущие в разрез с законом и моралью. Я, знаете ли, вижу таких насквозь.

- И что? – невозмутимо пожал плечами Холмс. – В таком случае, вы сами себе противоречите. Если ваш свидетель столь неблагонадежен, почему мы должны верить его словам?

- Потому, что у меня нет оснований считать мистера Абгейла иным. Вы не находите логичным, что его приятельские отношения с Бейли выглядят весьма подозрительно? Быть может, они и вовсе сообщники, или даже больше? А, мистер Абгейл?

- Это ложь! Я никогда не планировал убивать своего деда! – воскликнул австралиец, - А ваши намеки, они... они…

- Бездоказательны, - закончил Холмс, незаметно слегка сжав локоть своего подопечного. – Если же вы намерены в чем-то обвинять графа Абгейла, извольте предоставить нечто более весомое, чем слова актера оперетты. Граф не собирается никуда сбегать, вы можете задержать его в любой момент по окончании следствия. Надеюсь, моя репутация у вас сомнений не вызывает?

- Конечно, нет. Но следствие не может тянуться вечно, вы ведь понимаете.

- Но и спешить в таком серьезном деле не стоит. Я прошу не о многом, всего о паре дней. Подумайте, Лестрейд, вы в любом случае окажитесь в выигрыше.

Упоминание высокого титула явно возымело свое положительное действие.

- Ладно, ваша взяла, - согласился полицейский, поразмыслив. – Но если что-то случится, помните, что на вас тоже лежит ответственность.

- Я об этом и не забываю. Всего доброго, инспектор.

Едва за Лестрейдом закрылась дверь, Холмс сердито стукнул кулаком по столу и заходил по комнате.

- Как же он невовремя со своей жаждой инициативности! Теперь Бейли будет начеку. Дьявол, этот Лейстрейд испортил все мои планы!

Абгейл обхватил себя руками, стараясь унять охватившую его дрожь. Как он мог связаться с человеком, способным на такую бессовестную ложь? Неужели можно быть настолько слепым?

- Да не тряситесь вы, - раздраженно укорил его Холмс. - Неужели вы думали, что ваш актеришка тут же признается в убийстве? Если бы все было так просто, такие, как Лестрейд, уже давно бы искоренили всю преступность в Британии!

- Нет, я так не думал, - тихо ответил австралиец. – Просто… нет, вы правы, конечно, я ни на что такое не рассчитывал.

- Понятно, вам хотелось бы, чтобы Бейли проявил благородство по отношению к вам. Забудьте об этом раз и навсегда, мой вам совет.

Несмотря на резкий тон детектива и собственную горькую обиду, Абгейл решил, что лучше всего сразу прояснить ситуацию до конца.

- А если окажется, что слова инспектора не совсем несправедливы?

- То есть вы действительно рассказывали, как собираетесь убить деда?

- Нет, не это.

Закончив маневры по ковру, Холмс остановился напротив австралийца, глядя ему прямо в глаза.

- Я понял, о чем вы хотите спросить. Если вы вступали в интимную связь с Альфредом Бейли, и у него есть доказательства ваших отношений, которые он мог бы предоставить…

- Нет, не вступал, - перебил Абгейл, не отводя взгляда. – Не совсем так. Хотя характер нашей дружбы…

- Тогда остальное для меня не имеет значения.

- И вам все равно, что вы защищаете человека с преступными наклонностями?

- Преступными с какой точки зрения?

- Закона, - растерялся Абгейл. – С точки зрения закона.

- Закон несовершенен и зачастую архаичен. На Востоке, к примеру, законно забить камнями ослушавшуюся жену, но разве вы сочтете это право справедливым?

- Хорошо, пусть не закона. Но как же христианская мораль?

- Ну, я не такой уж поборник христианской морали, должен вам сказать. А даже будь я им, если мне не изменяет память, в Писании есть слова «не суди и не судим будешь». Этого вам достаточно?

- Да, наверное, да…

- Вот и прекрасно. А теперь будьте любезны, принесите вашу одежду, попробуем выяснить, чем вас потчевали в заточении. До вечера все равно делать нечего.

- А что будет вечером?

- Вечером я отправлюсь слушать оперетту «Гондольеры» в исполнении вашего ловкого друга. И, сразу скажу, вам опять будет со мной нельзя. Придется потерпеть до завтра, если мне удастся что-нибудь выяснить, мы с вами прокатимся по Лондону. Впрочем, если не удастся, то тем более.

Далеко не все дела, выпавшие на долю моего друга Шерлока Холмса, были одобрены им для печати, так что многие из них остались незаписанными и по сей день. Нередко лишь по прошествии десятков лет главный герой моих повестей снимал запрет на публикацию и позволял пролить свет на отдельные случаи из его практики, свидетелем которых мне довелось стать. К сожалению, некоторые из этих историй имели тот финал, о котором нам обоим не слишком хотелось вспоминать.
Одним ненастным днем в конце февраля 1905 года нас посетил инспектор Лестрейд. В последнее время он стал нередко захаживать на чай, когда выпадала такая возможность, и к большому удовольствию моего приятеля делился последними подробностями из жизни криминального мира.
Расположившись за столом и угощаясь бисквитами миссис Хадсон, он неторопливо рассказывал о задержанной на той неделе банде карманных воришек и успешном завершении дела об убийстве на суконной фабрике, где между рабочими вспыхнула драка, имевшая самые печальные последствия. После чего инспектор перешел на тему современного автомобилестроения и поинтересовался, не желаем ли мы обзавестись этой стремительно набирающей популярность новинкой.
- Не вижу никакого смысла. – Отмахнулся Холмс. – Тем более, мне теперь вообще незачем выходить из дома, преступный мир выродился на глазах, осталась одна серая посредственность, а это, уж увольте, не мое амплуа.
- Ах да, хорошо, что вы напомнили. – Притворно спохватился Лестрейд. – Как раз сегодня случилось одно забавное происшествие. Самоубийство.
- И что же в этом забавного?
- Способ, Холмс, способ весьма нетрадиционный. Пожилой джентльмен вспорол себе живот кухонным ножом, представляете? Прямо в собственной спальне. Видимо, начитался романов о японских воинах и решил, так сказать, испытать на себе метод самураев.
- Действительно, несколько необычно. Тому есть свидетели?
- К сожалению, нет. Прислуга нашла его утром, уже остывшим. Я сейчас как раз оттуда.
- Откуда тогда уверенность, что это самоубийство?
- О, это считайте полностью доказанным. В комнате он находился один, двери и окна были заперты изнутри. Так что дверь прислуге пришлось взломать.
- Он оставил предсмертную записку?
- Нет, как ни странно, я тоже про нее подумал. Но бывают ведь самоубийства и без записок. Иначе получается пресловутое убийство в закрытой комнате, а это уже бабушкины сказки, согласитесь.
- В этом соглашусь. – Я уловил в голосе Холмса знакомую звонкость, означавшую, что он крайне заинтересован. – Позвольте мне взглянуть на место происшествия, Лестрейд. Это возможно?
- Возможно? Да отчего бы и нет – смотрите. Старик жил один, мешать никто не будет. Там сейчас Мэтьюз, он вам все расскажет. Он, кстати говоря, был там первым.
- Отлично. Ватсон, надеюсь, вы не против небольшой прогулки?
- Как всегда, Холмс. – Отозвался я.
- Тогда выдвигаемся немедленно. Будьте любезны назвать адрес, инспектор.
- Извольте – 9 Акация-роуд, Сент-Джонс Вуд. Барон Джордж Лейтон Эйр, член палаты лордов.
Холмс тихонько присвистнул и недовольно поморщился, но отступать было уже поздно. Радовало одно - от места назначения нас отделяло всего полторы мили далеко не худшей в Лондоне дороги, и спустя двадцать минут наш кэб уже подкатил к указанному месту.
Обособленно стоящие особняки, скверы и широкие аллеи, так несвойственные центральной части Лондона с ее террасной архитектурой, наводили на мысли о тихом пригороде, далеком от шумной городской суеты.
Дом №9 – совсем еще нестарый, кирпичный, с центральным входом в виде арки, был окружен таким же кирпичным забором. У ворот дежурил констебль Мэтьюз, а чуть поодаль судачили несколько уличных зевак.
- Что скажите, Мэтьюз, скверный выдался сегодня денек. – Произнес Холмс, поежившись от резкого порыва ветра.
- И не говорите, сэр, пробирает до костей. – Подтвердил тот. – Как всегда в эту пору.
- Вы, значит, оказались тут первым?
- Так точно, мистер Холмс. Когда я обходил улицу утром, из этого дома выбежала служанка. На этой неделе тут мой район для дежурства. Я вошел с ней внутрь, поднялся на второй этаж, и там увидел труп.
- Что ж, очень хорошо. Пройдемте на несколько минут в дом, покажете мне, что и как там было. Тело ведь уже увезли?
- Увезли, сразу как ушел инспектор. Но я все хорошо запомнил.
Мэтьюз поправил куртку, и откуда-то из ее недр вдруг раздался тихий сдавленный писк.
- Господи, что у вас там такое? – Заинтересовался детектив.
Констебль с улыбкой вытащил на свет маленького толстого щенка пшеничного окраса, судя по едва открывшимся глазкам тому было около двух недель отроду.
- Вот сэр, подобрал ночью. Отнесу своим ребятишкам, то-то они обрадуются.
Холмс взял песика из его рук и, прижав к себе, легонько потрепал мягкую пушистую шерстку. Не удержавшись, я тоже погладил щенка, жалобно поскуливающего оттого, что его вынули из тепла. Когда-то у меня был маленький бульдог, я завел его еще до знакомства с Холмсом, но по переезде на Бейкер-стрит пес подхватил какую-то болезнь и неожиданно быстро скончался. Помнится, Холмс тогда весьма сочувственно отнесся к моей потере.
- Прячьте обратно вашу находку. – Сказал мой друг, протягивая щенка Мэтьюзу. – А теперь рассказывайте по порядку, все, что помните.
- Значит, как я уже сказал, было утро, часов около семи, я шел со стороны Уорнзоу и увидел, как из ворот выбежала девушка. Я сразу сообразил, что что-то случилось. Увидев меня, она бросилась навстречу и закричала, что хозяин дома мертв, что они только что нашли его на полу в крови. – Пояснял Мэтьюз на ходу. – И я пошел с ней, чтобы взглянуть самому.
Мы вошли в темный холл особняка, от которого в обе стороны расходился узкий коридор, напротив входной двери располагалась лестница.
- Сюда, мистер Холмс. – Указал констебль. – Нам прямо.
Мы поднялись на второй этаж и вошли в хозяйскую спальню, которую легко было узнать по взломанной двери. Едва переступив порог, Холмс в ужасе вскрикнул и всплеснул руками – служанка с тряпкой и тазиком воды усердно смывала с пола следы ночного происшествия.
- Немедленно прекратите! – Рявкнул детектив так грозно, что бедная девушка выронила тряпку и с испугом уставилась на нас. – Кто вам позволил?
- Но ведь пятно… Уже ведь все… - Пролепетала несчастная. – Хозяин не любил, чтобы пятна…
- В самом деле, Холмс, откуда девушке было знать, что вы захотите взглянуть. – Вступился я. – Она просто выполняет свою работу.
- Пойдите вон. Потом домоете. – Приказал Холмс уже гораздо более мирным тоном. – Мэтьюз, придется вам напрячь всю свою память, чтобы хоть частично возместить ущерб, нанесенной этой… несвоевременной уборкой.
- Да вот там, где сейчас мокро, он и лежал. – Указал полицейский. – На этом самом месте.
- В каком положении?
- Прямо, на спине. Возле правой руки валялся окровавленный нож, обычный кухонный, каким мясо разделывают. Ну и на полу и одежде кровь была тоже.
- Дверь была открыта, как сейчас?
- Да, сами видите, замок выломан. И ключ изнутри все еще торчит.
- Кто выбил дверь?
- Работник. Его позвали, когда не смогли добудиться хозяина к завтраку.
Холмс внимательно осмотрел комнату, проверил оба окна, подергал шпингалеты, чтобы убедиться в их надежности, откинул покрывало с кровати, заглянул в шкаф, в комод, и даже в камин. После чего тщательно с помощью лупы рассмотрел испорченный замок на двери.
Никак не выразив свое удовлетворение или недовольство результатами исследования, он попросил собрать всех домашних внизу и дать ему поговорить с каждым в отдельности.
К нашему удивлению дом на постоянной основе обслуживали всего четверо – дворецкий, две его дочери и некий работник, выполнявший текущий мелкий ремонт и заодно присматривающий за палисадником.
Мы с Холмсом расположились в гостиной и отправили Мэтьюза обратно на его пост. Щенка ему разрешили временно оставить в теплой кухне и пообещали напоить молоком.
Первым для разговора, как самый старший, вошел дворецкий – седоволосый мужчина лет шестидесяти, слегка прихрамывающий на левую ногу.
- Джейкоб Милнер, сэр. – Представился он.
- Присядьте, мистер Милнер, если вам тяжело стоять. – Предложил Холмс, проявив необычную для него внимательность.
- Ничего, сэр, я привык.
- Вы служили, не так ли?
- Так точно, сэр, ефрейтором в полку Принцессы Уэльской. В 65-м был ранен в битве при Девангири, после этого пришлось оставить службу.
- Как давно вы в этом доме?
- Пятнадцать лет, сэр. Столько же, сколько сейчас моей младшей.
- И что вы можете сказать о случившемся? Вечером не было ничего необычного?
- Нет, сэр, насколько я могу судить. Сэр Джордж поздно вернулся со званого ужина и отпустил прислугу спать. Я подал ему чашку чая в спальню и ушел в свою комнату. А утром, он всегда вставал очень рано, сэр Джордж не спустился к завтраку. Бетти поднялась к нему, но дверь оказалась заперта, и внутри никто не отзывался. Тогда она позвала меня. Вдвоем мы стучали и звали его, но все безуспешно. Подумав, что могло случиться что-то нехорошее, я послал Бетти за Парксом. Он топором выбил дверь. Мы вошли и увидели, что хозяин лежит на полу, мертвый. На животе мы увидели кровь, а рядом валялся нож.
- Вы не знаете, почему мистер Эйр вдруг решил убить себя?
- Нет, сэр. Но мне показалось, что в последнее время он был чем-то немного обеспокоен.
- Спасибо, мистер Милнер, вы свободны.
Следующим появился тот самый «мастер на все руки» - Тони Паркс, чей несколько неопрятный вид и подпухшее лицо выдавали в нем любителя пропустить на досуге рюмочку-другую. Виновато пожав плечами, он сообщил, что выбить дверь ему приказал дворецкий, а на счет хозяина сказать ему нечего. Уважаемый был человек, правда скуповат и ворчлив временами, но это «вообще дело обычное».
Сестры Бетти и Энни, разделившие обязанности кухарки и горничной, нервно мяли пальцами края белых накрахмаленных фартуков и взволнованно отвечали, что легли спать как обычно, а утром старшая – Бетти, уже успевшая ранее навлечь на себя гнев Холмса, поднялась доложить, что стол накрыт. Дальнейшую историю мы уже слышали.
- Пожалуй, теперь будет не лишним взглянуть на само тело. Ватсон, если вы не против, мне пригодится ваше профессиональное мнение. Мисс Милнер, будьте любезны – наши пальто и шляпы. – Скомандовал Холмс.
Просьбу его взялась выполнять младшая из сестер, и мне невольно подумалось, что она слишком мала и хрупка для этого большого дома.
В коридоре мой друг приостановился и прислушался.
- Здесь всегда так гудит? – Спросил он.
Я тоже обратил внимание на этот звук – протяжный приглушенный вой ветра, и не похоже было, чтобы он раздавался с улицы.
- Да, тут всегда так в непогоду, сэр. – Ответила Энни. – Паркс говорит, что это из-за неправильной трубы вентиляции, но мистеру Эйру нравилось, и он не захотел ее исправлять. Мы все привыкли и не обращаем внимания, только по ночам бывает немного страшновато.
- Могу себе представить. – Кивнул Холмс, натягивая поданное ему пальто. – Есть в этом завывании что-то замогильное.
Покинув безмятежную Акацию-роуд, мы уселись в экипаж и покатили к городскому моргу.
Надо сказать, конец февраля был моей самой нелюбимой порой, с его постоянной грязью и порывистыми сырыми ветрами, когда зима по сути уже закончилась, а настоящая весна еще не наступила. Холмс полностью разделял мое недовольство стихией но, с другой стороны, он уже две недели и носа из дома не высовывал, так что я даже радовался, что у него появился повод немного подышать воздухом.
К тому времени, как мы прибыли в мертвецкую, тело уже успели раздеть и обмыть – перед нами на секционном столе лежал щуплый старик, судя по глубоким морщинам, лет ему было около семидесяти, но коротко подстриженные волосы и пышные бакенбарды еще не полностью поседели, и впечатление он производил человека ухоженного и следящего за собой. Справа на впалом животе зиял узкий вертикальный разрез дюйма в три.
- Осмотрите его внимательно, Ватсон. – Сказал Холмс, пропуская меня вперед, и занялся сложенной рядом одеждой покойного.
Я надел перчатки и склонился над раной, нож, которым она была нанесена, не менее восьми дюймов длинной - лежал в лотке сбоку. Вставив зонд в раневой канал, я продемонстрировал его Холмсу.
- Вот, взгляните, нож вошел вот так, под углом, по направлению снизу вверх, на всю длину. Пробил брюшную стенку, прошел сквозь печень и, скорее всего, перерезал чревную артерию. Очень серьезное ранение, даже если бы его нашли сразу, все равно вряд ли смогли бы спасти.
- Он быстро скончался?
- Точно сложно сказать, но смерть не обязательно была мгновенной. Думаю, сначала случился болевой шок, а потом он истек кровью. Мучительная смерть. Не представляю, что может толкнуть человека сотворить с собой такое…
- Что ж, постараемся это выяснить… А это что, Ватсон, взгляните на его руки.
На костлявых запястьях трупа виднелись синяки, на которые я сначала не обратил внимания.
- Похоже на следы пальцев, Холмс.
Вынув лупу, Холмс придирчиво всмотрелся в отметины. Изучив их и сочтя, что больше нам тут делать нечего, он выпрямился и махнул рукой на выход.
- Ладно, сейчас давайте возвратимся домой. Надо подумать и сопоставить все факты. Мне нужна моя трубка.
Отказавшись от обеда, который, к слову сказать, не особо полез и мне, Холмс взгромоздился на кресло и задымил трубкой, лишь единожды за полчаса нарушив молчание и попросив подать один из его альбомов. Наконец, он отложил трубку и стремительно подошел к столу.
- Смотрите, Ватсон. Представим, что эта линейка – нож. Если бы мне пришло в голову выпустить себе кишки, разве стал бы я держать его таким образом? – Спросил он, приложив деревянную линейку к своему боку. – Это совершенно неудобно. Скорее я взял бы его так, горизонтально, и резал бы наподобие упомянутых Лестрейдом японцев.
- Да, мне тоже показалось, что для самоубийства рана слишком необычная. – Согласился я.
- А теперь вы возьмите наш «нож» и покажите на мне, как бы вы ударили, если бы захотели убить меня ударом в живот.
Взяв линейку и примерявшись, я нашел, что удар сбоку и вверх был одним из предпочтительных.
- Допустим, я бы сопротивлялся. – Холмс попытался перехватить мою руку.
- Тогда я бы схватил вас за запястье, вот так.
- Но только за одно. Вторая рука у вас занята. А синяки мы видели на обеих.
- Значит, нужен кто-то третий, чтобы держать жертву сзади! – Воскликнул я.
- Браво, Ватсон. – Похвалил Холмс. – Идем дальше. Как думаете, из такой раны натекло бы много крови?
- Еще бы. Должна была быть приличная лужа.
- Вот именно. А что мы видели? Халат барона пропитан кровью, свидетели говорят и об испачканном поле. Но вы обратили внимание на воду в тазике служанки? Далеко не такая грязная, как можно было предположить, вытри она целую лужу.
- Может, она просто успела ее сменить?
- Нет, мой дорогой, я не видел лишней пары следов. Вы же знаете, я не упускаю такие вещи. Дальше – поза покойного. После удара в живот, как обычно падает человек?
- Скорее всего, вперед или на бок, скорчившись. Это очень болезненно, если только он не принимал какое-нибудь сильнодействующее средство.
- Допустим, что не принимал, я не нашел в его комнате ни шприцов ни ампул.
- Тогда что же получается, Холмс? Эйра убили, причем как минимум двое, да так, что никто из слуг ничего не услышал, потом перенесли его в спальню и каким-то образом закрыли на ключ изнутри, после чего испарились? Но это же какая-то фантастика, Холмс! – Недоверчиво воскликнул я.
- Фантастика или нет, но это факт, с которым мы имеем дело. – Раздраженно ответил Холмс. – Можете идти отдыхать, ваша помощь на сегодня мне больше не понадобится.
Поднимаясь к себе, я слышал торопливые шаги по лестнице, за которыми последовал хлопок входной двери.
Вернулся Холмс часа через два и сразу отправился спать, оставив меня в неведении, куда он уходил и добился ли какого-либо успеха.
Однако, если жизнь рядом с Шерлоком Холмсом меня чему и научила, так это терпению и толерантности, поэтому привычный к особенностям поведения моего друга, я не принял его резкость на свой счет и на следующее утро спустился к завтраку как ни в чем не бывало.
Холмс пил кофе и просматривал газету.
- Вот и заметка о нашем клиенте, Ватсон. – Сказал он. - Я вчера заезжал к Лестрейду и поделился с ним своими выводами, так что барон теперь наш клиент. Ах да, Майкрофт справлялся о вашем здоровье, я навестил его в клубе. Надо будет как-нибудь отправиться к нему вместе, он нас приглашал.
- Очень любезно с его стороны.
- А сейчас мне снова придется вас оставить, нужно встретиться с одним человеком. Не расстраивайтесь, мой дорогой, дождитесь, пожалуйста, моего возвращения. - Мягким тоном попросил Холмс и поднялся из-за стола. - Этот визит может пролить свет на нашу историю.
Судя по тому, что он надел парадный костюм и повязал нарядный галстук с брошью, визит явно носил высокосветский характер.
Сам я устроился с книгой Гиссинга в кресле, набил предоставленную в мое распоряжение Холмсову трубку, и попытался утешить себя мыслью о скверной погоде, царившей на дворе.
Как всегда, чтение довольно скоро увлекло меня, и я перестал обращать внимание на время. Щелчок дверного замка вывел меня из задумчивости, я отложил книгу и приготовился услышать новости.
Войдя, Холмс сразу устремился к камину и, стянув перчатки, протянул к огню покрасневшие от холода длинные пальцы.
- Пустая трата времени. – Объявил он. – Эта ниточка ни к чему не привела. Вчера я попросил Майкрофта свести меня с кем-нибудь из палаты лордов, и он выполнил мою просьбу. Я только что побывал у одного джентльмена, на беседу с которым возлагал определенные надежды. Но все, что мне удалось узнать, так это то, что сэр Джордж Лейтон Эйр был человеком в достаточной степени публичным, в том плане, что посещал все общественные мероприятия, куда его приглашали, но близких знакомых не имел, предпочитая держаться обособленно. Женат никогда не был, ни в чем порочащем его репутацию не замечался, явных врагов не имел. С точки зрения его деятельности я не нашел никаких подсказок, способных вывести нас на возможных убийц.
- Что же теперь?
- Теперь вернемся на место происшествия и посмотрим, что ускользнуло от нашего внимания при первом осмотре.
- От вас ничего не могло ускользнуть, Холмс. Это совершенно исключено. – Покачал головой я.
Это замечание вызвало у Холмса неожиданно живую реакцию, он встрепенулся, глаза его возбужденно сверкнули.
- Пожалуй, вы правы. Идемте, Ватсон, берите ваше пальто, я только напишу одно коротенькое послание.
Дворецкий Милнер встретил нас с некоторым удивлением, но без каких-либо возражений.
- Проходите, господа. Если желаете, Бетти сейчас подаст вам чай. Больше, боюсь, предложить нечего, мы съезжаем из этого дома.
- Но пока все слуги еще здесь? – С легким беспокойством спросил Холмс.
- Да, ведь надо прибраться и собрать кое-какие пожитки.
- И куда вы теперь?
- Будем искать новое место. Мне, старику, конечно, будет посложнее, но может и я еще на что сгожусь. Не пропадем.
- Тогда не будем вас отвлекать, занимайтесь своими делами. Мы с доктором тут немного побродим.
- Извольте. Смотрите сколько угодно. – С легким учтивым кивком Милнер развернулся и похромал по коридору.
- Еще раз осмотрим спальню? – Спросил я Холмса, когда мы остались одни.
- Попозже, давайте сначала уделим внимание первому этажу. Знаете что, нам нужен провожатый, стойте тут, сейчас я его приведу.
Холмс прошел на кухню и через несколько минут вернулся в сопровождении юной Энни Милнер. Девушка явно не была в восторге от того, что ее оторвали от сборов, но смиренно плелась за детективом, на ходу вытирая мокрые руки о забрызганный передник.
- Расскажите нам, как тут все устроено. – Попросил Холмс, пропуская ее вперед.
- Конечно, сэр. Смотрите, вон там, в левом крыле, наша с Бетти спальня, потом кухня, комната для посуды и еще коморка. А прямо напротив – столовая и зала. Из нее можно выйти в гостиную и на террасу позади дома. В правом крыле – комната папы, то есть комната нашего дворецкого и подсобная, там спит Паркс. А с другой стороны библиотека и кабинет мистера Эйра. Из библиотеки тоже есть выход в гостиную. На втором этаже спальни, но они все заперты, кроме одной, где спал мистер Эйр. Мы там только изредка убираемся. Ну, еще есть туалетные комнаты…
- Спасибо, Энни, можете возвращаться к своему занятию. – Прервал ее Холмс. - Дальше мы справимся сами.
Мы прошлись по описанным помещениям, достаточно просторным и безупречно чистым, но каким-то скучноватым, словно все предметы были расставлены однажды по определенному плану и больше никогда не трогались с места. Не хватало живых цветов, картин и всяких безделушек, придающих комнатам обжитый и уютный вид. Даже развешанные по стенам библиотеки старинные мечи и гобелен с фамильным гербом смотрелись чуждо и неуместно, лишь подчеркивая суровость и аскетизм обстановки. Кроме того, постоянно присутствующий в доме гул ветра слышался тут еще отчетливее.
- Очень неприятное место. – Высказал я свое мнение.
- Не могу с вами не согласиться. – Ответил Холмс, во время нашего обхода внимательно приглядывающийся к каждому пятнышку, которое замечал на полу. – Но взгляните сюда, вы не замечаете некой асимметрии в расположении этих ковриков?
- Да, вы правы, большой посередине и должно быть два маленьких, но есть только один. – Согласился я, заметив несоответствие серых паласов со сдержанным темным орнаментом в греческом стиле по краю.
- Похоже, здесь слегка передвинули мебель, очень аккуратно, но все равно можно разглядеть мелкие полоски на паркете. Помогите-ка мне сдвинуть этот стол.
Справившись с задачей, мы заглянули под меньший коврик, и Холмс довольно хмыкнул. Даже мне было понятно: пол в этом месте тщательно скребли и отмывали, избавляясь от какого-то въедливого загрязнения.
- Можете себя поздравить, Ватсон, мы нашли истинное место преступления. – Удовлетворенно произнес Холмс. – А теперь давайте вернем все, как было, и оправимся дальше.
Покинув библиотеку, мы поднялись на второй этаж, но против ожидания Холмс не направился сразу в спальню покойного, а прошелся по коридору и осмотрел запертые двери.
- Вот эту открывали чаще других, причем в последний раз совсем недавно. – Заметил он. – Чуть позже мы обязательно узнаем, что за ней скрывается. Вы, верно, уже и сами поняли, что развязка близка?
- При этом я все равно решительно не понимаю, что здесь произошло. – Признался я.
- Вы удивительный человек, мой милый Ватсон, натолкнув меня на единственно верный вывод, сами при этом умудрились остаться в неведении. – Улыбнулся Холмс, но так, что это замечание не показалось мне обидным.
Я лишь пожал плечами – уж какой есть, такой есть.
В это время внизу послышались голоса.
- А вот и кавалерия. – Прислушавшись, заявил детектив. – Спускаемся, это прибыл Лестрейд.
Уже начинало темнеть, поэтому Холмс попросил зажечь в гостиной лампы, у входных дверей по его же распоряжению встали два сопровождавших инспектора констебля. Мы с Лестрейдом заняли свои места в креслах, а детектив облокотился на спинку дивана.
Ветер за окнами все так же раскачивал и мотал голые ветви деревьев в палисаднике за домом, и мне вдруг нестерпимо захотелось оказаться на Бейкер-стрит, подальше отсюда и поближе к успокаивающему теплу нашего камина.
- Приступим, господа. Мистер Милнер, позовите сюда мистера Паркса. – Приказал Холмс растерянному дворецкому. – И поторопитесь.
Паркс вошел, принеся с собой ароматы дыма, пыли и крепкого алкоголя. Обведя присутствующих взором красноватых глаз, он потупился и нерешительно замер посреди комнаты.
- Куда думаете податься? – Вежливо поинтересовался Холмс.
- Я это… думал истопником. Через улицу слышал нужен. – Промямлил работник.
- Арестуйте его, инспектор. Этот человек убийца. – Совсем другим, стальным тоном произнес Холмс. – В библиотеке под ковром остались следы его преступления. Не так ли, Паркс? А дверь спальни вы сначала заперли снаружи, потом выбили ее и сунули ключ в замок изнутри. Забудьте о должности истопника, за убийство сэра Джорджа Эйра вас в ближайшее время вздернут на виселице.
- Я не убивал! – Дрожащим от ужаса голосом воскликнул Паркс. – Это не я!
- Неужели? Ваша комната ближе всего к библиотеке. Кого вы пытаетесь обмануть? Неужели кто-то поверит, что вы мирно спали, когда рядом кто-то убивал мистера Эйра, потом перетаскивал тело и убирал за собой следы? Не пытайтесь отвертеться, доказательства неопровержимы.
Вас осудят и повесят.
- Это не я, не я! - В отчаянии взвыл Парк и, задыхаясь, выпалил. - Это Милнер пырнул его в живот, я ничего не делал! Я не виноват! Это все он!
- Отлично, Лестрейд, вот и имя соучастника. Арестуйте и дворецкого тоже, в преступлении участвовали двое. Если Паркс сам не наносил удар, то помогал удерживать жертву.
- Нет, нет, нет! Я спал, я проснулся от крика старика. Я там не был, не был. – Причитал трясущийся Тони Паркс. – Ничего я не делал.
- Тогда кто был третьим? – Грозно навис над ним Холмс.
- Никого не было! – Воскликнул вдруг за нашими спинами невесть откуда взявшийся Милнер. – Я был один.
- Вы лжете. – Отрезал Холмс.
- Я был один. – Упрямо повторил дворецкий.
Холмс открыл было рот, чтобы высказать доказательства обратного, но на секунду осекся, и в следующее мгновение из коридора донесся женский плач и причитания.
- Констебль, введите всех сюда! – Не выдержал Лестрейд.
В гостиную втолкнули сестер Милнер, старшая была белее своего фартука, а младшая всхлипывала и в отчаянии цеплялась за ее руку.
- С папой была я. – Глухо произнесла Бетти, прежде чем тот успел возразить.
- Не надо, девочка. – Запоздало выдохнул он.
- Ничего, папа. Паркс все равно бы рассказал. Это была я.
Энни залилась слезами пуще прежнего, а все остальные замерли, кто пораженный этим признанием, а кто от охватившего его горя.
- Зачем вы? Что тут произошло? – Холмс, удивленный, казалось, не меньше остальных, присел на край дивана и указал служанке на стул, но та осталась стоять.
- Это все началось еще пять лет назад, когда мама была еще жива. Мистер Эйр ужасный человек, он всегда очень строго к нам относился. Не вини себя, папа, ты не мог ничего поделать. – Бетти замолчала, собираясь с духом, но все же нашла в себе силы продолжить, хоть слова давались ей с заметным трудом. – Когда мама умерла, он стал ко мне особенно жесток. Он придумывал наказания за каждую провинность, и специально не держал других слуг, чтобы мы не успевали все по дому. И чтобы никто не знал, что здесь происходит.
- Какие наказания вы имеете в виду? – Осторожно спросил Холмс.
Девушка молчала. Вместо нее ответил ее отец, голос его звенел от гнева.
- Он мучил, истязал ее, избивал, старый негодяй! А я, слепой жалкий дурак, сначала ничего не замечал. Когда же глаза мои открылись, я заявил ему, что мы немедленно покидаем этот дом. Вы все не представляете себе, каким человеком он был. Он заслужил сдохнуть, как собака. На мои слова об уходе, он лишь рассмеялся и сказал, что если мы уйдем, то умрем с голоду на улице, потому что он позаботится, чтобы нас нигде не приняли. Чтобы никто не дал нам работы. Он обещал сгноить нас в работном доме. Я все равно хотел уйти, но Бетти уговорила меня, а я трусливо послушался.
- Мы боялись его, мистер Холмс. Он был способен на страшные вещи, а мне бы все равно никто не поверил. – Тихо подтвердила Бетти. – Он приходил вечером, а когда все ложились спать, посылал меня наверх за тростью или чем еще… Я смирилась. Но вчера он приказал, чтобы я позвала Энни, потому что она плохо вымыла посуду. Я сказала, что посуду мыла я, но он все равно требовал. Я никогда ему не перечила, но его злости и так было достаточно для самых жестоких пыток, а услышав отказ, он совсем пришел в ярость. Я испугалась его, слишком сильно испугалась и закричала. Я никогда прежде не кричала… Я не хотела, чтобы и Энни тоже пришлось…
Во время этой исповеди по лицу девушки медленно ползли слезы, которых она даже не замечала.
- Все просто, мистер Холмс. – Закончил за нее Милнер. – Я, наконец, очнулся и возненавидел себя. Взял с кухни нож и воткнул его в печень мерзавца, насиловавшего мою дочь. Он визжал, словно свинья на бойне. И я ничуть не жалею, что сделал это. Бетти вцепилась в него, но она просто испугалась и не понимала, что делает. Я отнес тело наверх и сделал все так, чтобы это походило на самоубийство. Да только не вышло. Я один виноват.
- Это правда? – Спросил Холмс у Бетти.
- Нет. – Покачала головой она. - Я помогла тащить тело, а Паркс выбил дверь и сунул ключ изнутри. Потом мы вместе передвинули стол, потому что на ковре осталось пятно крови. Ковер сожгли в камине, а полы я мыла всю ночь.
- И я, я помогала мыть. – Отчаянно пискнула сквозь слезы младшая сестра. – Я тоже проснулась.
- Она тут не при чем. – Прошептала старшая. – Она ни в чем не виновата.
- Это уже будет решать суд. Вы все арестованы за соучастие в убийстве, можете взять свою верхнюю одежду. – Произнес Лестрейд, поднимаясь. – Констебль, проследите и проводите всех к фургону. Мистер Холмс, поздравляю с еще одним раскрытым делом, Скотланд-Ярд выражает вам свою благодарность. Доктор, всего доброго.
Мы вышли в коридор, где полицейские выводили на улицу участников разыгравшейся драмы. Все четверо арестованных были бледны, как смерть, а младшая, казалось, прибывала на грани обморока.
- Что там, в запертой спальне? – Спросил Холмс непривычно хриплым голосом.
- Комната его матери. Ключ на стене в холле. – Ответила Бетти, пока констебль надевал на нее наручники.
Взяв ключ, Холмс направился к лестнице, я взял лампу и пошел за ним, чувствуя себя словно в каком-то страшном и тоскливом сне. За дверью оказалась маленькая комнатка, явно женская, повсюду были разложены вышитые кружевные салфеточки. Но взгляд наш остановился на туалетном столике, на котором, вместо духов и коробочек с румынами, аккуратным рядком красовались трости, прутья, хлысты и веревки.
С содроганием я представил себе, как бедная девушка в полумраке поднималась сюда, чтобы взять один из этих отвратительных предметов, и пробиралась вниз, где ее ожила жестокая расправа. И не было никакой надежды на спасение. Неужели все ее страдания теперь закончатся на эшафоте? Разве есть в этом справедливость? Почувствовав, что на глаза начинают наворачиваться слезы, я поспешил вниз, и глухой вой ветра в коридоре показался мне нестерпимым. Холмс догнал меня у выхода, он не произнес ни слова, но выглядел еще бледнее, чем арестованные слуги.
Угнетенные и уставшие, мы возвратились в нашу гостиную, кажущуюся сейчас особо родной и уютной. По направлению взгляда Холмса я понял, что мысли его занимает несессер, спрятанный в ящик стола. Сейчас мне полагалось уйти и оставить его одного, но я чувствовал, что не могу этого сделать.
- Давайте я, Холмс. У вас руки дрожат, вы поранитесь. – Сказал я, и он с покорной благодарностью закатил рукав нервно подергивающимися пальцами.
Это был единственный раз, когда я сам ввел ему кокаин, и не испытал при этом никаких угрызений совести.
- Вы упрекаете меня? – Спросил Холмс, глядя в сторону, когда я убрал шприц в чехол.
- Нет. – Честно ответил я. – Мне неприятно и горько на душе, но вашей вины тут нет. И вы не корите себя. Лучше сыграйте что-нибудь, пожалуйста, тишина так угнетает.
Я видел, что ему не хочется, и первые звуки, извлеченные им из скрипки, были подобны визгу сотни несмазанных телег, но постепенно игра успокоила его, и из-под смычка полилась чистая и нежная мелодия моих любимых «Песен без слов». Так мы просидели в гостиной до глубокой ночи.
После суда смертной казни удалось избежать лишь Тони Парксу и Энни Милнер, первого приговорили к каторжным работам, а вторую к нескольким годам тюремного заключения. Дальнейшая их судьба мне неизвестна.

1 июля 1918г
На днях миру стало известно о подписании Версальского договора, война закончилась, официально и безоговорочно, оставив после себя… А впрочем, я начал эту рукопись вовсе не ради подведения итогов войны, и уже тем более не для того, чтобы описывать ее ужасы. Единственное, почему я упомянул это событие, так это потому, что оно пробудило ярчайшие воспоминания о временах нашей молодости на Бейкер-Стрит. Конечно, не мог я не задуматься и о том, что я оставил потомкам, и ощутил некоторую гордость, зная, что мои скромные труды оказались интересны читателю, и я имел возможность поведать им о славных подвигах моего друга Шерлока Холмса.
Однако, гордость эта сродни той глупенькой тщеславной радости, которую испытывает ученик средней школы, которому удалось провернуть шалость, а после обвести вокруг пальца строгого учителя и успешно избежать наказания. Такому дряхлому старику, как я, боятся наказания уже не к лицу, да и записки эти далеко не предназначены для широкой печати, просто, повинуясь свойственной моему возрасту привычке поностальгировать на досуге…
Ах, снова я ушел в сторону от моей смелой задумки. Передо мной на столе – подарок – пишущая машинка «Ремингтон», вручая ее мне на прошлое Рождество Холмс, с привычной язвительностью заметил, что благодаря ему свет увидит еще одну приевшуюся всем развлекательную побасенку. Я давно перестал обращать внимание на его критическое отношение к моим повестям, тем более, что с годами я и сам стал к ним несколько строже, но, заправив чистый лист бумаги в каретку, мне вдруг пришла в голову мысль, что пройдет еще год, может быть другой, и уже никто и никогда не узнает того, о чем я не мог написать в течение многих десятилетий. Может, оно и справедливо, ибо история эта далеко не столь морально чиста и приемлема для широкой публики, как мои детективные истории, но, я знаю, что найдутся и те, кто сочтет ее достаточно любопытной и занимательной. Да мне и самому интересно испытать себя и попробовать изложить все в далекой от моей обычной манеры повествования.
С чего же мне начать?
Пожалуй, справедливо будет с самого начала, когда я, промотав по глупости почти все имеющиеся в моем распоряжении средства, вынужден был сменить образ жизни на менее расточительный и перебраться из гостиницы в съемную квартиру, которую по воле случая, или судьбы, если вам так угодно, разделил с единственным в своем роде сыщиком-консультантом.
Помню, как описывал наше знакомство в «Этюде в багровых тонах», стремясь передать, какое впечатление произвел на меня этот человек, и в то же время удержаться строго в рамках приличия. Еще до того момента, как мы со Стемфордом вошли в больничную лабораторию, я уже был заинтригован и очарован этим таинственным любителем колотить трупы, сердце мое трепетало в предвкушении. В окружении пробирок, окутанный едким ароматом реактивов, он был замечательно хорош собой и очаровательно молод, как я теперь вспоминаю. У меня за спиной осталась война, длинное путешествие в чужую враждебную страну, кровавое сражение, где я получил пулю, словом, мне было чем похвастаться в беседе, упомянув, словно ненароком, об охоте на леопарда-людоеда или кровожадном фанатике, заносящем надо мной кинжал…, но все эти подвиги померкли, когда я увидел, как этот высокий красавец вонзает иглу в свой палец и ловит пипеткой выступившую алую каплю.
Как меня захватило его увлечение, его искренняя радость и гордость собой. Конечно, ему не нужна была моя бравая история отставного солдата… Впрочем, это не слишком опечалило меня, ибо перспектива жить под одной крышей с этим увлеченным химиком с покрытыми темными пятнами тонкими пальцами, как мне тогда представлялось, наполняла меня почти детским восторгом.
Конечно, он заинтересовал меня с первой же минуты. Как личность загадочная и таинственная, далекая от повседневности, от того привычного и знакомого мне круга, в котором я привык вращаться. И, конечно, он заинтересовал меня как мужчина. Его движения, стремительные и грациозные, пронзительные умные глаза, мягкие губы, небрежно обхватывающие сигарету, гладкие скулы, нежно розовеющие, когда он был особенно собой доволен... Все это торжество красоты я ловил жадным взглядом, замирая и волнуясь до дрожи.
Холмс, надо сказать, поначалу вел себя более чем отстраненно: вежливо здоровался по утрам и извинялся за неудобства с гостиной. Даже сейчас я не могу удержаться от улыбки, вспоминая его лицо, когда я совершенно случайно дурно отозвался о его статье. Как он был обижен и оскорблен, словно пятилетний малыш, принесший старшим чудесный рисунок собаки, в которой взрослые углядели кто лошадь, а кто двугорбого верблюда. В последующие годы он сполна отплатил мне за эту невинную критику его великолепного труда, но я ничуть не жалею, что не удержал язык за зубами, так мне польстило само осознание того, что мои слова имели для Холмса хоть какое-то значение. Позже я узнал, что его смогла бы обидеть и слабоумная торговка рыбой, вздумайся ей усомниться в его методе, но тогда я счел его реакцию добрым знаком.
Как же я был удивлен и обрадован, когда он впервые позвал меня с собой. Словно подтверждая мою значимость, мое право находится рядом. «Мой друг и коллега» говорил он, лаская меня взглядом, который я ощущал словно мягкое прикосновение. Я был влюблен и счастлив, не думал о будущем и лишь изредка вспоминал прошлое, про себя то ругая, то благодаря угодившую в меня пулю и загрязненную нечистотами воду, которую нам приходилось пить.
Холмс занимался химическими опытами, принимал клиентов, пропадал на долгие часы или валялся без дела на диване. С каждым днем он все больше привыкал к моему присутствию, понемногу захламлял гостиную и играл на скрипке в самые неподходящие для этого часы. Я же, нуждаясь время от времени в удовлетворении своих телесных потребностей, посещал дома терпимости, а бывало, вынужден был позаботиться о своем комфорте собственноручно. Но никогда, получая оплаченное удовольствие от очередной Сюзи или Кэти, я не представлял себе на их месте Холмса. Он отстоял в моем сознании обособленной и прекрасной величиной, словно дорогая фарфоровая кукла, спрятанная от детей за стекло, пока они забавлялись с деревянными лошадками и оловянными солдатиками.
Понемногу первая восторженная влюбленность прошла, но не пропала вовсе, переросла в другое, более глубокое и основательное чувство, дополненное уважением к его уму, порядочности и страстному стремлению к справедливости. Удивительным образом, одновременно с тем, как я все больше узнавал о моем соседе, подтаивала моя уверенность в себе. И все меньше меня тянуло в район Кингс-Кросс, теперь моим верным помощником в торопливых сладостных утехах стала баночка с вазелиновым маслом и старое льняное полотенце, которое перешло в мое вечное пользование от нашей хозяйки.
Не могу сейчас точно припомнить, как и когда наши приятельские соседские отношения стали чем-то качественно иным. Я видел, что женщины интересуют Холмса не более, чем потенциальные клиенты или объекты преступлений. По крайней мере мне хотелось так думать, ибо его частые ночные похождения и переодевания то матросом, то конюхом, давали повод задуматься о том, чем ему приходится заниматься во время расследований... Иногда мне доводилось присутствовать во время процесса нанесения грима, но обычно Холмс предпочитал делать это в одиночестве и демонстрировать мне уже готовый результат. Зато снимал его он почти всегда при мне, весело болтая о том, что ему удалось разузнать, или философствуя о музыке, человеческих пороках или несовершенстве мироустройства. Изящные пальцы его при этом ловко подхватывали кусочки ваты, касались баночек с кремом, окунались в мисочку с водой и роняли капли на воротничок, и все это под моим неустанным восхищенным взглядом.
- Холмс, по-моему, за левым ухом еще немного осталось.
- Здесь?
- Нет-нет, чуть ниже.
- Тут?
- Нет же, давайте лучше я сам.
И я с трепетом проводил смоченной в душистой воде салфеткой по бледной тонкой коже, стирая остатки грима и обдавая горячим дыханием волосы на его затылке.
Или подносил зажжённую спичку к его губам, когда у него не хватало терпения справляться с хрупкой деревянной полоской, и он крепко перехватывал мое запястье, удерживая пламя возле сигареты чуть дольше, чем требовалось, чтобы на ее кончике заиграли искры.
Не знаю, будет ли вам интересно читать эти романтичные бредни, не имеющие ни детективной, ни художественной ценности. Быть может, мне лучше перейти к тем мелким бытовым подробностям, которые обычно интересуют читателей?
Что ж, Холмс ненавидел капусту и лук в любом виде, презрительно морща нос от одного их запаха, морскую рыбу и уборку. Но уборка - это отдельная тема, которой я уделю внимание позже. Зато любил любые свежие фрукты, сладкие взбитые сливки, крепкий кофе, и когда я шептал ему на ухо всякие милые непристойности. О последнем, конечно, я узнал несколько позже.
Ах да, еще читателям нравится узнавать о чужих изъянах и недостатках, особенно у таких известных людей, как мой друг. Надо сказать, что в этом плане Холмс мог порадовать даже самого требовательного любителя перемывать косточки, ибо он обладал поистине широчайшим кругом пороков, известных человечеству. Или тем, что многие привыкли считать пороками. Он был тщеславен, эгоистичен, ленив, невнимателен, упрям, обидчив и язвителен. Как-то раз я для пробы пожаловался ему, что от сырой погоды у меня как никогда разболелось раненое плечо, но вместо ожидаемого сочувствия, он лишь пожал плечами, не отрываясь от новенького микроскопа «Карл Зайс», и предложил мне пересесть поближе к камину. Зато стоило ему почувствовать даже легкое недомогание, как он с самым несчастным видом укладывал голову мне на колени, требуя внимания и жалости, и довольно жмурился, когда я осторожно перебирал пальцами его волосы.
А еще эта его безмерно огорчающая меня слабость к кокаину… Нет, об этом тоже не сегодня.

Поздно, мой друг уже спит. «Ремингтон» замечателен, но глаза мои устали, а пальцы почти не попадают по буквам. Продолжу мою повесть завтра.

2 июля 1918г
Не могу поверить, что Холмс так и не догадался, чем я занимаюсь по вечерам. Он, конечно, что-то заподозрил и отметил, что я весь день «какой-то загадочный», но мне удалось, собрав все свою выдержку, не рассказать ему о моем маленьком эксперименте. Бессонница дает мне прекрасную возможность остаться в одиночестве, после того как мой друг засыпает, удивительно быстро и крепко для своих лет.
Мы с «Ремингтоном» снова предадимся воспоминаниям…
«Джон Ватсон…доктор… доктор Джон Ватсон… Джон.» - шептал он, с закрытыми глазами целуя мои губы. И мне было так необычно слышать свое имя из его уст, что я не переставая улыбался и немного мешал ему. Мы стояли, вжавшись в угол между стеной и комодом, укрытые плотной шторой от улицы, и острым слухом Холмса оберегаемые от внезапного вторжения. «Мой дорогой…» - только и мог ответить я, осторожно скользя пальцами по его рукаву.
Мои рассказы быстро набирали популярность, что неимоверно льстило мне и вызывало жгучую ревность у Холмса.
«Вам не кажется, что герой выходит несколько суховатым?» - спросил как-то я, делая набросок очередной истории.
«Мне не кажется» - буркнул он, недовольно заёрзав в кресле.
«И все же, публике нужны что-то такое…занимательное» - не унимался я – «Давайте я придумаю вам какую-нибудь трагическую историю любви? Скажем, в юности вас…»
Я осекся, заметив, как изменилось лицо моего друга, в следующий момент я уже стоял на коленях у его ног, положив ладони на его колени.
«Неужели, мой дорогой? Неужели кто-то мог вас отвергнуть?»
Мое искреннее изумление немного смягчило его реакцию, и он ласково провел пальцами по моему лицу, убирая со лба прядь волос.
«Почему вас это так удивляет? Разве может кому-то понравится такой сухарь, как я?»
Гнев, охвативший меня от несправедливости этих слов, был так очевиден, что Холмс рассмеялся.
«Хотите, я расскажу вам эту «трагическую» историю? Только пообещайте, что не станете упоминать ее в ваших опусах.
«Клянусь» - поспешил заверить я, устраиваясь у кресла поудобнее и уткнувшись подбородком в ладони.
«Я буду краток. Вы, быть может, уже догадались, что родителей моих нет в живых. Отец умер, когда я поступил в колледж, а мама – когда мне было четыре года. Я не помню ее, Ватсон. С малых лет моим воспитанием занимались чужие люди, а едва я достиг шестилетнего возраста, отец отправил меня в подготовительную школу, где я жил постоянно, не считая каникул. Как вы понимаете, я мало соприкасался с женским полом... И вот однажды появилась она - Маделен Паркер, сестра нашего учителя фехтования, он иногда приглашал лучших учеников к себе на чай. Мне было пятнадцать, а ей тридцать восемь. У нее были пухлые розовые губы и такой объемный бюст… Вы что это, смеетесь, Ватсон? Перестаньте немедленно. Так вот, у нее был бюст и губы. И я решил, что влюбился. И что еще более забавно, я вообразил, что Маделен тоже в меня влюблена. Она была добра ко мне, угощала имбирным печеньем, внимательно слушала, интересовалась моим здоровьем… Когда я со слезами на глазах признался в своих чувствах, ее розовый рот округлился в идеальную «О», сейчас, вспоминая об этом, я понимаю, что она поступила весьма благородно, не рассмеявшись в голос. Увы, милейшая Маделен питала ко мне исключительно материнские чувства…»
Вероятно почувствовав, как я сотрясаюсь, пытаясь подавить смех, Холмс слегка шлепнул меня по затылку.
«Ну вот, в вас, в отличие от нее, нет ни капли благородства, мой друг.»
«О, мой дорогой, мне так жаль!» - Воскликнул я, приподнимаясь и пересаживаясь к нему на колени, по ходу целуя и гладя его тело сквозь одежду, пока не добрался до улыбающихся губ. – «Мне так ужасно, невероятно жаль…»
Вдруг почему-то вспомнился еще один небольшой эпизод, запишу и его, пока не забыл.
Меня всегда восхищала стойкость нашей квартирной хозяйки – миссис Хадсон. Добрейшей души старушка, она год не дотянула до своего девяностолетия. Так вот, ее способность терпеть выходки Холмса была поистине достойна того, чтобы лишний раз о ней упомянуть. С каким бесконечным терпением она относилась к многочисленным визитерам детектива. Чего стоила одна ватага уличных мальчишек, громких и шустрых, после которых ковер приходилось отчищать от кусков грязи и вонючих клоков соломы. Признаюсь, даже я оторопел, впервые увидев этот пестрый отряд в нашей гостиной. Не то, чтобы я не любил детей, но поймите меня правильно, все мои жизненные устои говорили о том, что мелких оборванцев стоит держать подальше от столового серебра и секретера, где хранилась наличность. Отношение же Холмса к бойцам его маленькой армии заставило меня устыдиться моих предубеждений.
Во всей ватаге выделялся один смышленый паренек – Картрайт, которому мой друг обычно давал самые ответственные поручения. Однажды он приволок с собой совсем еще малыша, лет пяти, если не меньше. На вопрос Холмса о пополнении, мальчишка заявил, что это его братишка Билли, и произнес это так решительно, что усомниться в сказанном у нас попросту не хватило духа. Ох, каким же отвратительно чумазым был этот маленький Билли, волосы его напоминали слипшуюся паклю и наверняка кишели вшами, как и разноперые обноски, в которые он был тщательно закутан. Кроме того, никто не позаботился научить его сморкаться, и из-под носа прямо к губам тянулись две гадкие дорожки мутных соплей. Холмс опустился перед карапузом на корточки, достал свой платок и заботливо вытер скривившуюся мордашку, после чего чинно пожал тому ручонку и вручил шиллинг «в качестве аванса новому члену команды».
До сих пор, когда я вспоминаю этот случай, меня охватывает щемящая нежность, настолько тронула меня доброта Холмса. Едва на лестнице стих топот детских ножек, я подошел и порывисто обнял его, уткнувшись лицом в плечо.
«Ну-ну что вы, Ватсон, не надо. Боюсь, мой платок уже испорчен» - Произнес он, обнимая меня в ответ и целуя в висок.
Что-то я расчувствовался, глупый сентиментальный старик. Теперь уже не получится написать о том, о чем я собирался упомянуть, когда Холмс сегодня в обед уронил газету на пол, где она и пролежала, пока я не потрудился ее поднять. Нет, для этого нужен совсем другой настрой.

Что ж, у меня еще будет время. На улице поднимается ветер, как бы завтра не испортилась погода. Пойду проверю, не забыл ли мой друг прикрыть окно, утром может быть прохладно.

4 июля 1918г
Вчера я слишком устал, поэтому сразу отправился спать, вместо того, чтобы продолжить свою историю. День выдался насыщенный – мы с Холмсом ездили покупать ему пчел. Да-да, снова на нашем дворе появились ульи, Холмс счастлив, а меня уже дважды укусили.
Когда он только впервые упомянул, что хочет заняться пчеловодством, я, наивный, представил себе, что он поставит под яблоней два-три маленьких аккуратных домика и будет по весне красить им крыши голубой краской, а осенью утеплять войлоком. Не тут-то было. Холмс организовал на своем участке настоящее пчелиное царство, наизусть вызубрил книги Коккерелла и Фризе, засеял все доступные участки рапсом и гречихой, и с гордостью делился планами «в будущем году надрессировать пчел на красный клевер». Он часами, дни напролет, наблюдал за полетом насекомых и пристально изучал их под микроскопом, сыпля словечками вроде «дыхальце», «хоботок» и «медовый зобик». А породы, боже правый, да я и не представлял, что у пчел их может быть больше, чем одна…
Сегодня весь день он возился со своими ульями, к счастью, их пока еще только пять. Пчел он, кстати, именует не иначе, как «мои крошки», я зову их «жужжащее войско». Конечно, я помогал устанавливать домики на подпорки, чтобы до «крошек» не добрались голодные мыши, и тихо ворчал, что под видом мирных европейских «Apis mellifera carnica» ему продали диких африканских. Холмс лишь довольно хмыкал.
Но, наконец, с праведными трудами было покончено. Вечерняя трубка выкурена, и мой друг, зевая на ходу, отправился спать, зная, что я еще какое-то время просижу внизу, может быть за книгой, прежде чем тоже поднимусь в спальню.
Однако, планы у меня куда более любопытные, чем невинное чтение…
Надо отметить, что даже после того, как наш с Холмсом взаимный интерес вышел за рамки вежливого добрососедского внимания, и мы оба поняли, чего хотим друг от друга, вазелиновая баночка какое-то время все еще оставалась моей единственное верной помощницей в любовных делах, пока позже не перекочевала окончательно в спальню моего друга.
Мы не упускали возможности провести наедине несколько приятных минут, целуясь и обнимаясь, но дальше этого дело зашло не сразу. Даже себе я не могу толком объяснить это промедление, то отвлекало затянувшееся расследование, то какие-то пустяки, то миссис Хадсон допоздна возилась внизу, и я поднимался к себе, желая ей спокойной ночи. Однажды вечером мы уже зашли довольно далеко, решив, что нас никто не побеспокоит. Я жадно елозил губами по горлу Холмса, насколько то позволял воротничок, который я изрядно измочалил в процессе, бедра наши соприкасались и терлись, но в момент, когда я торопливо нащупал пуговку на его брюках, внизу раздался резкий звонок. Едва не свалившись с дивана, на котором мы расположились, мы метнулись прочь друг от друга. Я поспешно занял кресло и схватил газету, надеясь, что руки у меня дрожат не слишком заметно. Холмс скрылся в своей комнате. Через минуту в гостиную вошел Лестрейд, и меня пробрал холодный пот от мысли, что он мог застать нас. Детектив появился из спальни, вытираясь полотенцем, в халате и свежем воротничке, и к моему облегчению занял инспектора разговором так, что тот практически не обращал на меня внимания.
После этого случая нам обоим стало понятно, что мимолетных ласк и касаний нам уже недостаточно. На счастье, в ближайшее воскресенье миссис Хадсон собиралась навестить родственницу и задержаться у нее на ночь. Упустить такую возможность было бы непростительным расточительством.
Когда долгожданный день настал, я решил подготовиться к нашей первой ночи со всей ответственностью: тщательно вымылся, уделив особое внимание интимным местам, осмотрел себя, насколько позволяло небольшое зеркальце в умывальной комнате и, подумав, сунул в карман халата пресловутую баночку с маслом.
Справедливости ради стоит сказать, что в тот раз все прошло не совсем идеально. Я волновался, пытаясь скрывать свое волнение от человека, от которого решительно ничего невозможно было скрыть. Он, вероятно, тоже, так как был чуть более тороплив, почти суетлив, что еще больше сбивало меня.
Тем не менее, стоило мне стянуть его бессменный серый халат и положить ладони на крепкий зад, как дела мои стали стремительно налаживаться. Я даже решился сделать ему комплимент.
«У вас самый прекрасный gluteus maximus, который я видел в жизни, мой дорогой»
«Откуда это у вас такие познания касательно всяких gluteus maximus, позвольте узнать?»
«Не забывайте, Холмс, я ведь доктор»
«Нет, вы, мой милый, просто развратник» - усмехнулся он, немного расслабляясь в моих объятиях.
Воспрянув духом, я удвоил усилия, страстно терзая губы Холмса и оглаживая его оголенную спину и ягодицы, терпение мое было на пределе. Но, увы, моя полная готовность сильно опережала события. «Петушок» моего друга вел себя удручающе вяло, чем немало огорчал своего владельца.
«Простите, Ватсон, не знаю, что это я…» - пробормотал мой друг, краснея от неловкости.
Не в силах больше ждать, я решительно плюхнулся перед ним на колени, и обхватил губами непокорный орган. Не то, чтобы у меня был хоть какой-то практический опыт в этом деле, ибо до сего момента я всегда оказывался на месте Холмса, но кое-какие теоретические представления о процессе у меня, безусловно, имелись. По крайней мере определенный эффект моя инициатива принесла - Холмс охнул и дрогнул. Испугавшись за его устойчивость, я подтолкнул детектива к трюмо, о край которого он успешно оперся пятой точкой, и вынул из кармана вазелин. Одной рукой лаская его яички и член, а другой, скользкой от масла - себя, я лизал и посасывал одобрительно покрасневшую головку, и довольно быстро добился успеха. Сперма Холмса брызнула мне в лицо, чего я почти не заметил, увлеченный собственной разрядкой. Вот так наш любовный союз вышел на новый уровень, окончательно превращая нас обоих в преступников.
Некоторое время мы практиковали изобретенный мной способ взаимного удовольствия, который я дополнил некоторыми деталями. Например, во время процесса можно было, окунув пальцы в масло, пройтись ими между ягодиц Холмса. У него там, кстати, почти не росло волос, а на груди кожа и вовсе была совсем гладкой, что лично мне очень нравилось. А потом можно было медленно проникнуть внутрь сначала одним пальцем, потом двумя… процедура эта оказалось весьма приятным опытом для нас обоих.
Но я, конечно, желал большего (мужское семя не такой уж и божественный нектар, кроме того, нередко после приходилось чистить усы, сбривать которые мне все же не хотелось).
Следующий шаг начался с уборки.
Как я уже упомянул выше, наведение порядка вызывало у Холмса острый приступ меланхолии, а ненужные бумажки и старые записки он сжигал в камине с таким скорбным видом, словно это были бесценные свитки из Александрийской библиотеки. Когда я в очередной раз напомнил ему о необходимости поддерживать в гостиной хотя бы отдаленно жилой вид, он попросту предпочел притвориться, что ничего не слышит.
«Холмс, это уже переходит все границы. Я ведь прошу вас не так часто. Посмотрите сами, ваши папки уже не помещаются в углу» - бранился я, возмущаясь все больше от его ленивой безучастности – «Там уже попросту не осталось места, еще одно дело, и эта груда погребет нас под собой, подобно снежной лавине! Неужели в школе вас не приучали к порядку? Это же вопиющие нарушение дисциплины!»
«Боюсь, мой друг, с дисциплиной у меня действительно большие проблемы» - томно протянул Холмс, щурясь на меня с дивана.
«Вероятно, вас слишком мало наказывали» - буркнул я, прикидывая, насколько еще хватит места в нашей квартире, прежде чем макулатура вытеснит собой все свободное пространство.
«Вы правы, меня действительно редко наказывали, и этим, вероятно, безнадежно испортили мой характер. Быть может, вы возьмете на себя смелость заняться моим…воспитанием?»
Не совсем уверенный в том, что я слышу, я повернулся к моему другу и встретился с его горящим взглядом.
«Я могу быть весьма суров» - оробело проблеял я.
«Очень на это рассчитываю» - заявил он, самодовольно сладко потянулся и прикрыл глаза. На скулах его заиграл тот самый нежный румянец, который заставлял мое сердце сжиматься в приступе умиления.
В предвкушении предстоящего вечера низ живота свело легким щекотным спазмом.
Разговор об уборке состоялся в первой половине дня, поэтому прошло достаточно времени, в течение которого я несколько раз уверял себя, что все же неправильно понял слова Холмса. Не могло же быть на самом деле так, чтобы он, редкий гордец и себялюбец, каких поискать, мог предложить мне...
Вечером Холмс ждал меня в своей спальне, сидя на кровати в одних подштанниках и сорочке. Он смотрел на меня выжидательно и с любопытством, даже некоторым вызовом, и я увидел по его глазам, что понял все абсолютно правильно. Но все же решил уточнить.
«Вы согласны, что вели себя сегодня несносно, мой дорогой?»
«Согласен, мой милый Ватсон, совершенно несносно» - улыбнулся он.
«Тогда вы не будете иметь возражений против того, чтобы понести заслуженное наказание?»
«Наверняка нет»
Тут, признаюсь, я несколько замялся, не зная, как приступить к делу. Ничего подходящего, как назло, под руку не попадалось, а подумать о вспомогательных средствах заранее мне почему-то в голову не пришло. Поэтому я просто обхватил Холмса за талию и стянул с его зада штаны. В самом деле, какой прекрасный зад, такой аккуратный и упругий…
От звука первого шлепка вздрогнул я сам, он показался мне громче револьверного выстрела. Но Холмс, похоже, никаких возражений не имел, поэтому я продолжил. Бить сильно я все же опасался, боясь сделать больно, а еще больше того, что нас внизу может услышать миссис Хадсон. Холмс тихо смеялся в подушку, слегка виляя бедрами, но явно не для того, чтобы вырваться. Вскоре его ягодицы стали густо-розовыми, а ладонь моя горела и покалывала, я отпустил удерживающую его руку и утер выступивший на лбу пот. Холмс перекатился на бок, и с удовольствием я увидел, что он пребывает в полной боевой готовности. Сам я тоже был порядком возбужден, что и не удивительно. Я перевернул Холмса обратно на живот и задрал повыше его сорочку. Святые небеса, до чего же соблазнительно он выглядел! Я прижался губами к его спине, целуя и скользя языком по позвонкам, спустился к пылающим местам моего недавнего воздействия. Как горячо... Потянувшись, Холмс сам достал из выдвижного ящичка баночку с маслом.
У него была невероятно узкая и неудобная кровать, которую я возненавидел всей душой. Ее острые выступающие углы словно норовили оставить на мне очередной синяк, а уж о том, чтобы нормально улечься на ней вдвоем не могло быть и речи.
Почувствовав, что пальцы мои больше не встречают активного сопротивления, а значит, его musculus sphincter достаточно растянут, я поменялся с Холмсм местами, так, чтобы он уселся верхом на моих бедрах.
«Только не спешите, мой дорогой» - предупредил я его, щедро смазывая свой член вазелином.
В такой позе – присев на корточках – ему не должно было быть слишком больно, по крайней меня я утешал себя этой мыслью. Холмс затаил дыхание, когда его ануса коснулась направляемая моей рукой головка члена, и судорожно выдохнул, медленно опускаясь вниз, насаживая себя на непривычный и чужеродный его организму объект. Я гладил его дрожащие от напряжения ляжки, и мои руки тоже заметно подрагивали - от наслаждения и сдерживаемого желания побыстрее оказаться полностью внутри этого божественного тела. Добравшись до конечной точки маршрута, Холмс победоносно улыбнулся, взмокший и тяжело дышащий. И осторожно качнул тазом, вызвав у меня сдавленный, но исполненный страсти рык. Закусив губу, он слегка приподнялся и опустился, потом еще и еще, увеличивая амплитуду движений. Тело само выбрало нужный ритм, и он, запрокинув голову, отдался захватившему его желанию. Я до боли сжимал зубы, чтобы не вскрикнуть невольно, а проклятая кровать, не привыкшая к таким интенсивным упражнениям, скрипела и взвизгивала, как старая телега на рудниках.
Когда Холмс, опьяненный оргазмом, сполз с меня на пол, я был самым счастливым человеком на земле. Присев рядом с ним, я не мог найти слов, чтобы выразить свою благодарность.
«Обещаю завтра же навести порядок в гостиной» - произнес Холмс, посмотрев на меня самым искренним и преданным взглядом, на какой только был способен. И расхохотался.
«Вы разбудите миссис Хадсон» - Укоризненно заметил я.
«Вы правы. Наверное, мое перевоспитание нуждается в дополнительной стимуляции. Вам так не кажется?»
«Возможно. Если и так, то вам несказанно повезло – я всегда готов наставить вас на путь истинный»
«Вы правы, Ватсон, мне невероятно повезло…»
В ту ночь мы расстались уставшими и весьма довольными друг другом.

Надо же, как поздно, сегодня я задержался у машинки много дольше обычного, стрелки на часах уже приближаются к двум часам.
Оказалось, ведение подобных записей очень недурно помогает от бессонницы, после каждой части я засыпаю безмятежным сном младенца. Боюсь только, этот метод сложно будет рекомендовать в качестве лечения.
Пойти что ли, посмотреть на моего спящего пчеловода… Окна в его спальне выходят аккурат на яблоневый сад, где он разместил свои драгоценные ульи. А ведь он даже не любит мед.

5 июля 1918г
Наконец случилось то, чего я ожидал еще два дня назад – Холмс не выдержал и добрался до моих записей. Впрочем, много прочитать он не успел, я вернулся с улицы и застал его возле стола, который он любезно согласился считать моей собственностью и не захламлять его своим архивом.
Анна сохранила его архив почти в целости. В моих опубликованных повестях об Анне всего два слова. Это моя вторая жена, она умерла 5 июня 1916, заразившись тифом в одном из организованных британцами госпиталей в Сербии. Быть может, я еще напишу о ней. Но все по порядку.
Итак, мы с Холмсом зажили полноценным союзом, скрепив нашу привязанность друг к другу чудесными любовными отношениями. Не могу сказать, чтобы наша гостиная стала от этого чище, но предложенное моим другом развлечение мы повторили еще не раз и не два. Спальня Холмса превратилась в арену для самых смелых экспериментов, сдерживаемых только потребностью соблюдать тишину и осторожность. Штора всегда была плотно задернута, свет приглушен, а дверь крепко заперта. И все равно мы передвигались на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, и хихикали как мальчишки из-за этой вынужденной конспирации. Никогда прежде я не задумывался, сколько шума может вызвать желание доставить друг другу удовольствие. Например, что звук от соприкосновения шлепанца с голой кожей может таким громким, что эхом зазвенит в ушах. Или трюмо – солидная с виду конструкция - вдруг начинала ходить ходуном, когда Холмс опирался на нее, стоя на коленях, пока я орудовал сзади. В такой позиции мы могли видеть себя в зеркало, и я не раз замечал, как он ловит собственный взгляд в отражении.
Временами, он поднимался ко мне в комнату. С одной стороны, там мы были дальше от первого этажа, занимаемого нашей хозяйкой, поэтому шансов услышать нас было меньше. С другой - комната Холмса граничила с гостиной, и при любой опасности я просто пристраивался к камину и делал вид, что занят чтением. Весьма удобно. Кроме того, чувство опасности, мне кажется, добавляло остроты ощущениям, и мы трепетали от возбуждения, едва переступив порог холмсовой спальни.
У меня же наверху наступало время расслабленности, нежных объятий и ленивых ласк на удобной кровати. Мы курили и переговариваясь шепотом, устроив пепельницу поверх укрывавшего нас покрывала. Иногда, особенно после тяжелого расследования, я доставал из своего потертого медицинского саквояжа пузырек миндального масла и осторожно разминал спину с удовольствием растянувшегося на постели Холмса. Бывало, он оставался у меня на ночь, и мы скорее дремали, чем спали крепко, наслаждаясь редкой возможностью просто полежать рядом подольше.
Но, словно Домоклов меч, преступная природа наших отношений висела над нашими головами, заставляя сердце сжиматься от мысли о постоянной угрозе и возможной расплате. Сам я никогда не был излишне набожен, и попирание общественной морали не отягощали мою душу неподъемным грузом вины. В конце концов, есть в мире вещи куда более ужасные и отвратительные, на которые общество почему-то легко закрывало глаза. Но ужас охватывал все мое существо от одной только мысли о том, что Холмс может оказаться участником процесса над содомитами в качестве обвиняемого. Какой позор и унижение ждало бы его в суде. А представить его на каторге? Нет, это было выше моих сил.
Кроме того, и это не было секретом для Холмса, я всегда мечтал о семье. Вернее о том, как по дому будет бегать маленький Ватсон, которому я буду покупать коробки с кубиками и рассказывать о ловле форели на мушку.
«Вам надо жениться, мой друг» - заметил как-то Холмс, проследив, как я провожаю взглядом забежавшего к нам мальчишку.
Я вздыхал и грустно улыбался ему.
Два холостяка в одной квартире, рано или поздно кому-нибудь пришло бы в голову недоброе. А тут достаточно и одной искры.
«И чего вы так боитесь» - отмахивался Холмс, когда я прижимался к нему вечерами – «Для обвинений нужны веские доказательства, улики, свидетели. Пока нас не застанут с поличным, опасаться нечего»
«Может и так… Но ваша репутация, мой дорогой. Любая тень может слишком дорого стоить. Я ведь знаю, что значит для вас ваша работа»
Одним утром Холмс чуть дольше обычного задержался в моей спальне, на улице завывала метель, и в комнате стало промозгло, а в постели было так тепло и уютно, что мы не сразу нашли в себе силы, чтобы покинуть нагретое гнездышко. И, спускаясь, на лестнице он столкнулся с горничной, которая занималась уборкой. С одной стороны, мало ли зачем ему могло подняться наверх, но он, растерявшись на мгновение, соврал, что я подхватил простуду и нуждался в помощи. Весь день потом мне пришлось покашливать и жаловаться на слабость. Быть может, девушка и не обратила бы на это никакого внимания, но мы уже дули на воду, и я видел, как это угнетает моего друга.
«Вам надо жениться» - произнес он, глядя в окно – «Иначе мы просто рискуем повредиться рассудком. Вы ведь человек традиционных желаний, вам должно хотеться завести семью.»
«Я хочу семью, вы правы, Холмс. Но я люблю вас»
«Вам ничто не помешает любить меня и впредь. Я ведь не прошу полюбить кого-то другого»
Пожалуй, в этом он был прав. Женитьба не всегда предполагала страстные взаимные чувства, иногда это был холодный расчет или просто обоюдное удобство. Я был женат дважды, но ни к одной женщине я не испытывал того, что наполняло мою жизнь смыслом. Никто не смог занять место Холмса в моем сердце.
В то время он снова начал колоть кокаин, хотя я умолял его прекратить губить свое здоровье. Я не мог упрекать его, понимая, что виной всему отчасти был я сам. А потом в нашу дверь постучалась Мэри Морстен, и я подумал, что это может быть решением проблемы.
Наверное, так я могу показаться каким-то чудовищем по отношению к женщине. Я действительно не был в нее влюблен, но бесконечно уважал и, как мог, поддерживал ее все время, что мы прожили вместе. Она видела во мне защитника и мне, признаюсь, льстила эта роль. Я рассказывал Мэри о своей солдатской жизни, и видел, как ее впечатляли мои истории. Она переживала за мое больное плечо, когда на улице было особенно холодно и сыро…
Холмс ревновал. Ему Мэри не нравилась. Он ее не одобрял. Она была умна, добра, в меру весела и красива. Я думаю, говоря о том, чтобы я женился, он представлял себе, что моей избранницей станет эдакая недалекая простушка с рябым лицом и остекленевшими глазами дойной коровы. В Мэри же он углядел соперницу, достойную его конкурентку, готовую запустить острые коготки в то, что он привык считать своим. И какое-то гаденькое мелочное чувство заставляло меня глупо улыбаться от удовольствия, что меня ревнуют.
В первые же свободные выходные я доказал моему единственному детективу, что на этот раз его безупречная логика дала сбой – Мэри была ему не соперница. Она была спасением, надежным ангелом-хранителем, пусть и невольным, нашего тайного союза. Как же я был ей за это благодарен! Наверное, она принимала мою благодарность за любовь, и меня до сих пор покалывает чувство вины за эту ложь. Но я старался, чтобы она была счастлива, и ничто не говорило мне о том, что это не так. Мэри частенько проводила по пару дней у сестры, навещала подруг, гостила у теток, и даже будучи дома не имела ничего против моих визитов к Холмсу. Она уважала нашу дружбу, и ей нравился Холмс, хоть он ни разу не навестил нас в новом доме.
Таким образом, я бывал на Бейкер-Стрит почти каждый день и нередко оставался на ночь. Конечно, этого было мало, Холмс загрустил, что выражалось в подчеркнуто небрежной манере общения и постоянно расширенных зрачках, что неимоверно пугало меня. Не выдержав однажды, я, запинаясь от волнения, вынужден был выдвинуть ему ультиматум:
«Холмс, если вы не прекратите колоться, я больше никогда не буду вас навещать!»
Конечно, это была пустая, ничего не весящая угроза, и мы оба это знали. Но оттого, что я произнес вслух эти пугающие слова, на глазах у меня выступили слезы отчаяния. Хвала всевышнему, на этот раз Холмс обратил на меня внимание, в холодном взгляде его мелькнуло удивление и раскаяние, словно он только сейчас впервые понял что-то, и понимание это поразило его.
«Ватсон…» - только и выдохнул он, кладя ладони мне на плечи, и прижался своей щекой к моей щеке – «Я не хотел..»
В тот день он дал слово, что спрячет несессер под замок и не прикоснется к нему, и этому слову, в отличие от обещания прибраться, можно было верить.
Я остался с ним на ночь, и тогда произошел этот курьезный случай, о котором сам Холмс, как пострадавшая сторона, не очень любит вспоминать.
Некоторое время назад я обратил внимание на стоящую на приборном столе моего друга мраморную ступку и пестик, которыми он измельчал свои образцы. Пестик имел замечательную форму – округлую головку на конце и удобную широкую ручку, и это навело меня на мысль о том, что этот предмет можно использовать не только для химии. Я сполоснул пестик в воде и ближайшей ночью опробовал эту игрушку на Холмсе. Каким удовольствием было смотреть, как он задерживал дыхание, пока поблескивающий от масла стержень медленно погружался в его тело. Он жаловался, что мрамор холодный, а я - старый извращенец, но с готовностью раздвигал ноги, кусал губы, постанывал и хихикал.
В тот раз мы оба тоже были настроены растянуть прелюдию, и пестик вновь разлучился со ступкой. Но едва я ввел его до половины, Холмс сдавленно охнул и дернулся в сторону.
«Что случилось? Что с вами?» - Встревожился я.
«Боже, вы его мыли? Мой опыт…» - Простонал Холмс, пугая меня уже не на шутку.
«Мыл, вроде. Но что там было, Холмс? Скажите, что мне делать? Это яд? Какой? Холмс!»
«Нет, ох боже… Да не бледнейте так, это не опасно, просто корень тамуса. Но как же жжет!»
Холмс извивался ужом, сбивая простыни, пока я, растерявшись, думал, как ему помочь. Жгучий корень, используемый таким образом, очевидно, имел определенный возбуждающий эффект, так как член моего друга стремительно налился силой и внушительно покраснел.
«Да сделайте же что-нибудь, Ватсон!» - приказал Холмс, задыхаясь и обливаясь потом.
Не придумав ничего лучше, я прижал его к постели и взял в рот его пытающую плоть. Он всхлипывал, дергал бедрами и ерзал, и ужасно долго не мог кончить, бедный. У меня уже ныла челюсть и болели губа, когда он, наконец, дошел до пика и обессилено свалился на подушки, словно тряпичная кукла из которой выдернули все ниточки.
«Все еще жжет, мой дорогой?» - спросил я, нежно поглаживая его живот и грудь.
«Уже не так. Почти нет» - сонно пробормотал он – «Поздравляю, вы прекрасно справились..»
Я поправил постель и укрыл его, уже засыпавшего одеялом. Близилось Рождество.

Сегодня днем, прочитав начало моих заметок и поняв о чем они, Холмс вышел на веранду и присел на ступеньки, я подошел и приобнял его за плечи.
«Вы пишите про нашу молодость» - сказал он – «Неужели вам интересен я такой? Какие чувства, кроме желания замерить давление, я еще могу вызывать?»
Я взглянул в его лучащиеся солнечным светом глаза.
«Вы прекрасны, мой дорогой» - ответил я- «И я люблю вас».

7 июля 1918г
Вчера Холмс прочитал все, что я успел записать. Мне казалось, он будет удивлен, если и вовсе не сочтет, что я выжил из ума, но он лишь предложил мне дописать до конца.
«Пусть будет вся история» - сказал он.
Вновь вспомнив печальные события прошлого, мне не захотелось оставаться вечером одному, поэтому 6 июля оказалось пропущенным.

Некоторое время все шло хорошо. Холмс удачно раскрыл несколько сложных дел, наши с ним встречи оставались регулярными и постоянными, так что я сам толком не мог сказать, жил я в Паддингтоне или на Бейкер-Стрит. Моя практика процветала.
Я знал, что Холмс занят серьезным расследованием, не столько с его слов, сколько по сосредоточенному отсутствующему взгляду и тому, что он все чаще стал надолго отлучаться из дома. Не раз я замечал, как он с тревогой смотрит на меня, но на мои осторожные вопросы он отвечал, что пока не может сказать мне, в чем дело, так как не располагает пока всеми сведениями.
И вот, наконец, случилось то, чего я подсознательно ждал и опасался. Холмс столкнулся с противником равным, если не превосходящим его в силу своей жестокости и беспринципности. Редко когда я видел моего друга таким и обеспокоенным и подавленным, чем в тот вечер, когда он сообщил, что нам лучше покинуть на время Англию и скрыться на континенте. В моей повести сказано, что мы бежали от гнева Мориарти. Ах, будь все так просто, неужели и на родине мы бы не нашли надежного места и верных союзников, чтобы не бояться мести профессора. Увы, нам пришлось спасаться от британского правосудия, запрещающего счастье двум свободным людям одного пола. Когда Холмс поведал мне об этом, я не мог поверить своим ушам.
«Но вы ведь говорили, что нужны доказательства? Мы же всегда были так осторожны, невозможно, чтобы нас кто-то видел вместе в компрометирующей ситуации. Это будет всего лишь слово преступника против вашего слова! »
«Пока не состоялся суд – Мориарти не преступник» - покачал головой Холмс – «Увы, для многих он все еще уважаемый преподаватель математики»
«Но как он мог о нас узнать? Это же невозможно» - не унимался я.
«Для такого человека, как он – возможно если не все, то многое. Он задумал уничтожить меня уже давно, сейчас мне это хорошо известно. Поймите, Вастон, если задаться целью отыскать слабое место человека, то при достаточном упорстве рано или поздно это место отыщется. Помните нашу служанку – Анну? У меня есть серьезные основания полагать, что она была подослана Мориарти»
«Боже милостивый, неужели он способен на такую подлость? Но все равно, мы не позволяли себе лишнего при посторонних, она не могла ничего узнать!»
«Ох, друг мой, вы удивительно наивны. А следы? А ваши волосы в моей постели? Или мои в вашей… Проще простого сделать выводы даже по единственному случайно оброненному волоску в определенном месте. Кроме того, я нисколько не сомневаюсь, что он найдет и свидетелей, если дать ему эту возможность. Он угрожал мне разоблачением, и у меня нет сомнений, что он приведет свою угрозу в исполнение»
Увидев, как я приуныл, Холмс ободряюще сжал мою ладонь.
«Не волнуйтесь так, мой дорогой, я уверен, что совсем скоро этот гений преступного мира окажется за решеткой, и вот тогда его слово действительно не будет ничего весить. Мориарти ждет виселица, и мы вновь заживем спокойно. Все будет как прежде. Но прямо сейчас нам нельзя тратить ни минуты, мы немедленно должны покинуть Соединенное королевство»
И мы отправились в Швейцарию, словно два беглых каторжника, гонимые сворой легавых. Как же обидно мне было за Холмса, вынужденного спасаться от общества, для которого он сделал так много.
В сущности, все произошедшее возле Рейхенбахского водопада описано в официальном издании достаточно точно. Я повел себя глупо и легкомысленно, оставив Холмса одного, зная, что за ним охотиться опасный преступник. Как я корил себя за это все три года… И все же, я не мог заставить себя поверить, что его больше нет. Не мог принять мысль, что его побитое камнями тело гниет где-то на дне реки. Не знаю, имел ли я право молиться, но я молился каждую ночь, чтобы Холмс был жив. Даже известие о беременности Мэри не обрадовало меня так, как она того ожидала. Мне не нужны были ни жена, ни ребенок, если их приходилось обменять на моего друга, единственного консультирующего детектива в мире и единственного человека, которого я любил.
И я их потерял. Мать и дитя погибли в один день, сначала ушла она, а спустя два часа не стало и моего сына. Я заплатил свою цену.
А потом ко мне вернулся Холмс. Живой, настоящий Холмс вдруг появился в моем кабинете, словно материализовавшийся призрак. Я плохо помню, что говорил и что делал в первые минуты нашей встречи. Рассердился ли я на него, когда понял, что случилось на той проклятой скале? Еще как рассердился! Я был вне себя от ярости. И вне себя от счастья. Когда день за днем просишь небеса о самом главном, и вдруг получаешь то, о чем просишь - разве это не чудо? Разве можно отвергнуть такой дар свыше?
Ах да, я обещал рассказать об Анне. О той самой Анне, которая шпионила в нашем доме для своего мужа – профессора Мориарти, и которая осталась совсем одна после смерти своего отца – полковника и охотника на тигров Себастьяна Морана.
Когда меня, как доктора, позвали взглянуть на нее, свалившуюся с горячкой, я наотрез отказался делать это, пока Холмс не сказал, что мне все же стоит оценить ее состояние. Я шел к пациентке, содрогаясь от отвращения, ничего более мерзкого, чем эта женщина, я не мог себе и представить. Я, конечно, видел Анну в нашем доме, но никогда не обращал на нее внимания.
Она лежала на большой кровати в огромной холодной комнате, пропахшей сыростью. Маленькая, бледная, худая, с пятнами лихорадочного румянца на впалых щеках - она не была похожа на то исчадие ада, которое я нарисовал в своем воображении. Обычная тяжелобольная, нуждающаяся во врачебном уходе. Я понял, зачем Холмс попросил меня поехать, чтобы я оценил, какую угрозу она может для нас представлять. Увы, мне нечего было ему сказать - моя пациентка не приходила в сознание. Я оставил сиделке лекарства и обещал вернуться завтра.
На следующий день Холмс пошел со мной. Положение миссис Мориарти было неопределенным, вполне вероятно, что ее ждала тюрьма, и нам надо было определить ее судьбу.
Больной стало немного лучше, она пришла в себя и узнала нас. Когда мы вошли, Анна заплакала. Поймите, я был настроен вылечить и отправить ее за решетку, как она того и заслуживала, но ее слова ее поразили меня. Она просила, чтобы ее наказали по всей строгости закона и лишь умоляла, чтобы мы с Холмсом не держали на нее зла, ибо действовала она не по своей воле. Вскоре из-за жара у нее вновь начался бред.
«Простите, простите меня» - шептала она – «Я не хотела, не хотела, простите…»
Холмс взял меня под локоть и отвел в сторону.
«Боже милостивый, еще одна…» - печально произнес он – «Разве вы не видите – это всего лишь еще одна жертва тех негодяев»
Позднее мы узнал историю Анны немного подробнее, но это было все, о чем она согласилась рассказать о своем прошлом. Мать она помнила плохо, знала лишь, что имя ее было Аша. Когда ей исполнилось восемнадцать, профессор по какой-то прихоти пожелал взять ее в жены, и Моран ему не отказал. Несколько лет она жила в страхе, зная, чем занимается ее муж, но деваться ей было некуда. После смерти Мориарти она возвратилась в дом отца, который почти никогда не покидала.
Конечно, я уже не считал, что арест будет для нее справедливым наказанием, мне было искренне жаль бедняжку. Ее душа была покалечена, но не почернела и не пропиталась злом, словно лютик на задворках кожевенной мастерской, который изо дня в день поливали ядовитыми химикатами, она поблекла и зачахла, но не переродилась в колючий чертополох.
Боюсь, рассудок ее был навсегда поврежден, что стало особенно заметно во время болезни, вероятнее всего, ее ожидала Бетлемская королевская больница, где она просидела бы взаперти до конца своих дней.
В глубине души я страдал от чувства вины перед свой погибшей семьей, и спасение этой бедной девушки показалось мне правильным поступком. Я предложил ей, онемевшей от изумления, стать моей женой и спастись тем самым от психиатрической лечебницы. Мне страшно было, что Холмс воспримет этот шаг как предательство или месть с моей стороны, но он, к моему счастью, понял и поддержал меня. Я устроил Анну на курсы медсестер, и она стала помогать больным в Гринвичском госпитале. Ее желание искупления, подчас выходящее за рамки разумного, нашло свой выход в уходе за пациентами, и это отчасти излечило ее саму.
Анна согласилась выйти за меня, понимая, что не люблю и не могу полюбить ее. Что чувствовала она, тихая и замкнутая, мне судить сложно. Холмс перебрался в Сассекс, а спустя какое-то время, я, закончив свои дела в клинике, присоединился к нему вместе с женой.
Конечно, я ни разу не прикоснулся к ней как к женщине, уверен, даже приди мне в голову такая нелепость, ее бы это только напугало. Она знал о нас с Холмсом, но никогда и слова об этом не сказала, лишь поспешно покидала комнату, чтобы оставить нас наедине. Уверен, она скорее согласилась бы отрезать себе руку, чем выдала нас.
Так мы прожили несколько спокойных лет, пока 5 августа 1914 года Британия не вступила в войну. Но я уже говорил, что не стану писать здесь о войне.

Похоже, мой последний рассказ вышел несколько отличным по настроению от предыдущих частей, но я не мог не написать об этом. Сейчас я уберу напечатанные листы в папку и спрячу ее среди других рукописей в своем столе.
Я слышу, как скрипнули доски над моей головой – это Холмс, вопреки своей привычке, не лег спать пораньше. Знаю, что он стоит сейчас, опираясь бедром на подоконник, и курит в приоткрытое окошко, за которым темными силуэтами на фоне ночного неба возвышаются старые яблони. Он тоже вспоминает. Подожду немного, пусть он побудет наедине со своими мыслями, а потом поднимусь к нему. И он отвернется от окна, взглянет на меня и улыбнется своей грустной и светлой улыбкой, как может улыбаться только он – мой дорогой друг Шерлок Холмс.

Уже миновало Рождество, и зима не спеша приближалась к своей середине, когда Шерлок Холмс получил это письмо. Его принесли, пока мы завтракали, и мой друг вскрыл конверт, не вставая из-за стола. Я подумал, что это очередное послание от какого-нибудь клиента, и лишь смутно забеспокоился - на дворе с утра нешуточно мело, не хотелось бы сегодня надолго покидать дом. Выражение лица Холмса, вначале удивленное, а потом нахмуренное, только усугубило мою тревогу. Он еще раз пробежал листок глазами, потом внимательно перечитал адрес отправителя и отложил письмо в сторону.
- Что-то серьезное, Холмс? – Спросил я и заметил, что конверт повернут так, чтобы я мог прочитать. - Донифорп, Норфолк… Мне кажутся знакомыми эти названия.
- Это поместье моего университетского приятеля. Помните историю «Глории Скотт», о которой я вам однажды рассказывал?
- Да, конечно. Сейчас даже припомню, как звали вашего друга… Виктор Тревор, верно?
- Именно так.
- Вы говорили, что он перебрался в Индию. От кого же письмо?
- От него. Тревор пишет, что приехал ненадолго домой и хочет навестить меня «в связи со старым делом».
- Неужели тем самым – делом «Глории Скотт»? Но ведь прошло уже лет двадцать.
- Ничего другого мне на ум не приходит. В любом случае, мы скоро все узнаем, Тревор прибудет в Лондон сегодня, полагаю, нам стоит ждать его часам к четырем.
Поначалу, услышав эту новость, я обрадовался – познакомиться со старым приятелем Холмса было весьма заманчивой перспективой, но, вспомнив, зачем он придет, приуныл.
- Знаете, Холмс, сегодня я, пожалуй, наведаюсь в клуб после обеда. Я там уже давненько не был.
- Вы хотите уйти? – Искренне удивился мой друг. – Разве вам не интересно?
- Мне интересно, еще как, но… Вы ведь рассказали мне про отца Виктора Тревора, и, боюсь, что мы оба окажемся в неловком положении, когда он об этом узнает. И потом, он наверняка захочет, чтобы разговор был приватным.
- Ерунда, мой дорогой, как вы уже успели заметить, мне совершенно безразлично, чего хотят мои клиенты, раз они сами явились ко мне по делу. – Небрежно ответил Холмс и затушил сигарету в кофейной чашке. – Я прошу вас остаться.
После этих слов уйти я уже не мог, что меня, надо сказать, совсем не расстроило. В конце концов, я не виноват в том, что узнал чужую семейную тайну, и было бы досадно из-за этого упустить возможность встретиться с кем-то, кто два года являлся близким другом Холмса.
Несмотря на легкомысленный тон, я видел, что Тревор был для него не совсем обычным клиентом, и поэтому он слегка нервничал в ожидании.
Со временем визита Холмс ошибся всего на полчаса, ровно в три тридцать у входной двери раздался звонок, и миссис Хадсон поспешила открыть посетителю. Я успел предупредить ее, что сегодня нас навестит товарищ Холмса, и она, поняв, кто пришел, сразу же проводила его наверх.
По описанию я уже немного представлял себе, как должен выглядеть наш гость, и, едва он вошел, мои представления воплотились в жизнь. Виктор Тревор оказался именно таким, как я воображал: крепким широкоплечим мужчиной с большими ярко-голубыми глазами и волевым подбородком. Лицо его бронзово загорело под знойным южным солнцем, а на висках пробивалась первая седина. Увидев Холмса, он широко улыбнулся.
- Шерлок Холмс! Как же я рад снова вас увидеть!
Холмс сердечно пожал протянутую ему руку.
- Знакомьтесь, Тревор. – Сказал он. - Это мой друг и коллега доктор Ватсон.
Если тот и был недоволен моим присутствием, то он ничем этого не выдал, приветливо скрепив наше знакомство твердым рукопожатием.
- Ах да, недавно ведь было Рождество, знаете, Холмс, в Терае мне частенько недоставало снега в сочельник, так вот - небольшой презент по случаю праздника. Я, если вы не знаете, держу чайные плантации, это моя лучшая смесь, надеюсь, она вам понравится.
Только теперь я заметил топчущегося в коридоре рассыльного с большой коробкой, которую он внес в гостиную, когда Тревор махнул ему рукой.
- И еще маленький индийский сувенир. – Тревор протянул польщенному Холмсу аккуратно запечатанный сверток. – Прошу вас, можно мне глоток шерри? Простите за нахальство, я к вам только с поезда, заехал на минуту в отель, чтобы оставить саквояж, а потом сразу сюда. Мне что-то немного… не по себе. Морская болезнь, мучала меня всю дрогу из Индии, кажется, и в вагоне меня тоже слегка укачало.
Мы усадили нашего гостя на диван и вручили ему стакан. Теперь, когда радостная улыбка от встречи со старым другом сошла с его лица, стало заметно, как он утомлен и встревожен.
- Я уже кое-что рассказал Ватсону о том, что случилось, когда я летом гостил у вас в Донифорпе, поэтому вы сразу можете переходить к делу. – Уточнил Холмс, когда Тревор, сделав несколько глотков вина, был готов начать разговор.
Прозвучало это так, будто Холмс просто ввел меня в курс дела, и Тревор не придал этому никакого значения. Откровенно говоря, ему сейчас было просто не до меня. Он вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный вдвое конверт и протянул его детективу.
- Вот, Холмс. Я получил это письмо три недели назад, и с тех пор потерял покой.
Мой друг прочитал послание и передал его мне. Письмо гласило следующее:
«Об утках мне, как видите, все, что надо, известно. Субботним утром возвращайтесь к озеру немедленно. Белых куропаток готовьте весьма тщательно, деньги уплатите весной или о кроншнепах пожалеете»
- Пользуясь вашим методом, я прочитал каждое третье слово, получилось: «Мне все известно. Возвращайтесь немедленно. Готовьте деньги или пожалеете».
- И что вы предприняли по этому поводу?
- Признаться, в первые дни я был настолько шокирован, что просто решил не обращать на письмо внимания. Но потом понял, что это не выход и нужно разобраться с этим делом как можно скорее. Я два года назад женился, Холмс, и жене ничего об этой истории не известно.
- Женились на местной?
- Нет, на американке, ее отец владеет плантацией по соседству. Год назад у нас родилась дочь – малышка Лилли. Письмо явно носит угрожающий характер, кто бы его ни написал, хоть Бедоз, хоть Хансон, они оба вполне способны на убийство!
- Это не почерк Бедоза, если послание и от него, то писал он его не собственноручно. Что и не удивительно, если он до сих пор жив, то он уже глубокий старик.
- Думаете, я зря волнуюсь?
- Нет, не думаю. Вы правильно сделали, что обратились ко мне, дело может быть очень серьезным. Скажите, вы не опасаетесь оставлять молодую семью без своей защиты?
- Но письмо ведь пришло из Англии. И все же на всякий случай я отправил Долли с дочкой погостить к их отцу. Он – старый техасец, с ним они в полной безопасности. Мне пришлось сказать, что с поместьем возникли проблемы, требующие моего личного присутствия. Я ведь так и не смог продать дом отца, оставил там управляющего, чтобы присматривал за хозяйством.
- Письмо отправлено из Лагмера... Удалось ли вам что-нибудь выяснить на месте?
- Увы, Холмс, ничего. Я провел дома три дня, эх… двадцать лет прошло, а вспомнилось все, словно это было вчера. Но, пока я был там, ни писем, ни угроз не поступало.
- Может, кто-то приезжал в ваше отсутствие? Вы не спрашивали, не появлялось ли в округе чужих?
- Насколько мне известно - никого. Сейчас ведь не сезон для отдыхающих. Я принял решение посоветоваться с вами еще в Терае и потом списался с Месгрейвом, чтобы узнать ваш новый адрес. Что скажите, Холмс, есть какие-нибудь предположения, кто мог это послать?
- Предположения есть, но без дополнительных фактов они ровным счетом ничего не стоят. Из письма мало что можно узнать, бумага обычная, почтовая, а конверт проделал слишком большой путь, чтобы сохранить следы отправителя. Почерк мужской. Край листа обрезан каким-то острым инструментом с длинным лезвием, скорее всего обычным ножом. Пожалуй, и все. Где вы остановились?
- Тут рядом, в Роял Гарден.
- Тогда отправляйтесь туда и хорошенько отдохните. А завтра мы все вместе отправимся в Донифорп. Вы, кстати, говорили кому-нибудь, что планируете ко мне обратиться?
- И да и нет… Про письмо, конечно, никто не знает, там думают, что я просто соскучился по родному дому. А управляющему я сказал, что хочу навестить в Лондоне бывшего сокурсника, знаете, он ведь вас еще помнит. Может, и вы припомните нашего бывшего лесничего Армфилда? С которым мы ходили стрелять уток?
-Да, я его помню. Так вы назначили его управляющем?
- И он отлично справляется, надо заметить. Он любит эту землю, лучшего управляющего мне и не сыскать. - Тревор поднялся с дивана. – Как же я, в самом деле, рад вас видеть, Холмс. Вы меня просто спасаете. Значит, завтра возвращаемся в Донифорп…
- Вы имеете что-то против?
- Да нет, в сущности, нет, ничего. Не обращайте внимания. И не забудьте одеться потеплее, там, на севере, ужасно холодно, имение просто обледенело. Или это я уже так отвык от зимы, что мороз мне кажется сильнее, чем он есть.
Когда Виктор Тревор ушел, Холмс уселся в кресло и принялся набивать трубку. Зная, что сейчас лучше ему не мешать, я тихонько вытянул свой блокнот, чтобы по заметкам освежить в памяти историю «Глории Скотт».
- Вы ведь поедете с нами? – Прервал вдруг размышления мой друг, и, судя по тону, он скорее утверждал, чем спрашивал.
- Конечно, Холмс.
- Жаль, что сейчас зима. Вот летом там в самом деле было чудесно. Тревору пришлось от многого отказаться из-за случившегося.
- Мне показалось, что вы в свое время приняли эту историю достаточно близко к сердцу. – Осторожно спросил я.
Все, что касалось юности Холмса, всегда оказывалось скользкой темой, и он, как мог, старался избегать разговоров о ней.
- Пожалуй, вы правы. – Подумав, кивнул детектив. - Тревор ведь был моим единственным настоящим другом, естественно меня расстроило постигшее его и его отца несчастье.
- Наверное, они с отцом были очень близки?
- Я бы сказал так – их семейные отношения если и не являлись идеальными, то были максимально близки к идеалу.
Меня подмывало спросить, не могло ли случиться так, что Холмс настолько проникся несчастьем Треворов, потому что его собственные отношения с отцом были далеко не лучшими. Но мне никак не хватало решимости, и, кроме того, я боялся своим навязчивым любопытством задеть больное место. Мои душевные терзания не укрылись от Холмса.
- Теперь вы хотите узнать о моих собственных отношениях с отцом? – В который раз угадал он мои мысли.
- Вы прекрасно знаете, что меня, как вашего биографа, не может не интересовать ваше прошлое. Но мне бы не хотелось заводить неприятный вам разговор.
- И все же, у вас ведь уже есть какие-нибудь собственные соображения по этому поводу? – В глазах Холмса мелькнула искра любопытства.
- Раз вы спрашиваете - мне кажется, что у вас в семье не ладилось. Иначе, почему бы вы предпочитали об этом не говорить.
- Логично, мой дорогой. Продолжайте.
- Собственно, мне особо нечего продолжать. Разве что… Еще я думаю, ваш отец вас не любил.
- Интересное предположение, Ватсон. Но придется вас разочаровать, тут вы ошиблись. Конечно, Майкрофт у папы был фаворитом в отеческой привязанности, но и меня он любил тоже. Правда, открыто он это не особо показывал, хотя тут дело скорее в характере, чем в чувствах… Мне кажется, он просто не знал, что с нами делать, в смысле, как вести себя с детьми. Он был довольно отстраненный человек. Я не говорю о нем просто потому, что и говорить-то особо не о чем. Отец не добился успеха в жизни, он был несчастен и неудачлив. Чтобы закончить учебу, нам пришлось продать дом после его смерти. А теперь, будьте любезны, займитесь своими записками, мне нужна тишина.
Больше к этому разговору мы не возвращались.

На следующее утро, собрав вещи, мы отправились на станцию Олдгейт, где встретились с Виктором Тревором, и сели в поезд, идущий до Нориджа. Ехать нам было часа три. Вскоре состав миновал черту города и устремился на север, мимо припорошенных снегом полей, затуманенных лощин и маленьких сонных деревушек.
Закутавшись в предусмотрительно припасенный плед, Холмс, казалось, задремал, привалившись затылком к высокому сидению. В купе мы были только втроем, и, вдоволь насмотревшись в окно, я вынужден был обратить свое внимание на Тревора. Тот заметно дрожал, вид у него был бледный и страдальческий.
- Вам нехорошо? – Сочувственно поинтересовался я.
- Да, кажется, опять началось. – Виновато улыбнулся он.
- Лучше не смотрите сейчас на мелькающие деревья, будет только хуже. – Посоветовал я. – Смотрите вдаль, на горизонт.
- Постараюсь. Смешно, но раньше я за собой такого не замечал. Мальчишками мы часто катались в лодке, и никакого укачивания. А стоило нашему пароходу выйти в открытое море и началось…
- Так вы все двадцать лет не покидали Индию?
- Не покидал. Но честно сказать, мне и самому не верится, что прошло столько времени. Я постоянно был занят: посадка, сбор, рабочие, цены, продажи… Годы летели словно мимо меня. Если бы старик Роджерс не купил плантацию по соседству, я бы, наверное, так и остался холостяком. Как Холмс. Он всегда говорил, что не собирается жениться. Вы ведь не спите, Холмс?
- Нет. – Ответил тот, не открывая глаз.
- В колледже я был буквально влюблен в него, мистер Ватсон. Его метод меня просто покорил. Потрясающе, что вам удалось добиться успеха в этом деле, Холмс, я всегда верил, что у вас все получится. А вы давно знакомы?
- Больше десяти лет. – Ответил я. – И они тоже пролетели, как один день.
- Могу поспорить, вам есть о чем вспомнить.
- Вот это верно, мистер Тревор. Было всякое.
Наш поезд преодолел положенные сотню миль и прибыл на станцию Нориджа, где над городом остроконечной пикой возвышался старинный Кафедральный собор. Воздух здесь был не то, что в Лондоне – свежий, морозный, колючий. Решив, что удобнее всего будет нанять экипаж сразу до конечного пункта, мы прогрузились в потертую, но надежную с виду коляску, запряженную двойкой мохнатых шайров, и покатились по хрустящей от корочек льда дороге.
Вскоре мы уже настолько продрогли, что вынуждены были втроем пересесть на одну скамейку и укрыться всеми имеющимися в нашем распоряжении пледами, тесно прижавшись друг к другу. Такая вынужденная близость и общее бедственное положение сплотило наш дух, особенно после того, как Холмс извлек из кармана пальто припасенную на подобный случай походную флягу с бренди.
К Донифорпу мы подъехали во второй половине дня, будучи уже добрыми друзьями, правда порядком уставшими и отчаянно голодными. Старый кирпичный особняк выглядел несколько мрачновато в окружении покрытых наледью дубов, но в подобное время года почти все дома смотрелись тяжеловесно и сурово. В предвкушении тепла и еды мы устремились внутрь.
Встречать нас вышел управляющий имением – мистер Армфилд, человек лет шестидесяти, с худым умным лицом и энергичной походкой. Еще по пути Холмс попросил не говорить о его настоящем роде деятельности и выдумать ему должность в каком-нибудь министерстве, меня же Тревор без ухищрений представил как доктора, старого товарища Холмса.
Вскоре все вчетвером мы уже сидели за большим дубовым столом и угощались нехитрым деревенским обедом, состряпанным женой управляющего. Сами Армфилды проживали во флигеле рядом с основным домом, их старший сын сейчас был в городе по делам, а младший проходил обучение в Университетском колледже в Бристоле.
Так как никто не рассчитывал на двух дополнительных гостей, отапливалась только половина здания, и на то, чтобы прогреть дальнюю часть древней постройки наверняка ушел бы целый день. Поэтому нам с Холмсом досталась одна спальня на двоих, куда была срочно доставлена вторая кровать. Нам принесли извинения за неудобства и пообещали, что завтра мы сможем разместиться с большим комфортом. Честно говоря, я был уже так утомлен, что с радостью улегся бы спать хоть прямо в столовой, Тревор, дополнительно измученный еще и приступами дурноты, тоже пожелал отправиться отдыхать пораньше, поэтому уже к восьми часам мы разошлись по комнатам.
- Какая тишина, Холмс. А за окном такая непроглядная тьма, что легко представить, будто весь внешний мир исчез и мы остались совсем одни. – Заметил я, заглядывая за занавеску.
- Там, насколько я помню, небольшой фруктовый сад, за которым начинается луг, и потом тянется роща. По другую сторону луга – озеро, переходящее в умеренное болото. Но сейчас все, вероятно, замерзло. Ложитесь спать, Ватсон, думаю, я не очень вам помешаю. – С этими словами он поправил подушку и уселся поверх одеяла по-турецки.
Он действительно не помешал мне, благо, я давно привык к ядовитому амбре его крепкого трубочного табака, поэтому прекрасно выспался и отдохнул, невзирая на витавшее по комнате облако дыма.
Утром, когда я проснулся, Холмс уже занимался утренними процедурами и доскабливал со щеки остатки пены, склонившись над тазиком перед старомодным трюмо. Комнату освещали яркие солнечные лучи, значит, время было уже позднее, поэтому я поспешил последовать примеру моего друга, и вскоре мы оба отправились в столовую, игравшую здесь заодно и роль гостиной.
Из кабинета нам навстречу вышел управляющий и, поздоровавшись, прошел к двери. Вслед за ним появился Виктор Тревор в потрепанном стеганом ватном халате поверх костюма.
- Никак не привыкну обратно к здешнему климату. – Пояснил он. – Надеюсь, хоть вы ночью не замерзли?
- Ни капли. – Уверил его Холмс. - Мне показалось, или мистер Армфилд чем-то взволнован?
- Ничего особенного, пустяки. Он выдумал, что мой внезапный визит может значить, что я намереваюсь продать поместье. Я его полностью успокоил на этот счет. А теперь идемте завтракать, господа.
Весь день прошел относительно спокойно. В том плане, что никаких писем с угрозами не появилось. Зато нам нанес визит местный священник, нестарый еще человек с бледным лицом и рыжеватыми волосами, живо интересующийся торговлей чаем, потом заглянул сосед-фермер и пригласил к себе домой, где по вечерам собирались любители поиграть в вист. После ланча старший сын управляющего – Роберт Армфилд, унаследовавший от отца чин главного егеря, предложил нам пострелять кроликов на лугу, о котором накануне упомянул Холмс. Мы с Тревором с радостью приняли его предложение, а Холмс попросил разрешения просмотреть бумаги, хранящиеся в кабинете, и, сразу же получил в свое распоряжение ключи от всех запирающихся ящиков секретера.
Когда мы вернулись, довольные и взбодренные прогулкой, детектив все еще сидел за столом и перебирал документы, которые, кстати говоря, складывал при этом весьма аккуратно.
- Что-нибудь нашли, Холмс? – Поинтересовался я, растирая озябшие на холоде пальцы.
- Нет. Но я бы хотел, чтобы вы взглянули на эти счета. У вас великий талант секретаря, Ватсон, я вам буду очень признателен, если вы проверите, нет ли тут какой-нибудь неточности.
- Конечно, Холмс. Я немедленно этим займусь. – Согласился я, и до самого вечера сверял чеки, расписки, доходы и расходы, но так и не нашел сколько-нибудь существенных отклонений.
- Быть может, это просто какая-то ошибка или шутка? – Задумчиво произнес Тревор, когда мы вечером собрались у камина пропустить по стаканчику портвейна.
- Вряд ли. – Покачал головой Холмс. – Тот, кто это написал, наверняка держал в руках записку, погубившую вашего отца. Или точно знал ее содержание. Тут наверняка есть умысел, просто так писем в Индию не посылают.
- Тогда что, месть? Я почти уверен, это дело рук негодяя Хадсона, вы себе не представляете, Холмс, он сущий дьявол. Не сомневаюсь, что он до сих пор жив.
- Даже если и так, то зачем ему было ждать двадцать лет? И потом, я не думаю, что это Хадсон. В письме упоминаются птицы, как и в послании Бедоза. Но Бедозу вам мстить не за что, в его глазах вы скорее такая же жертва, как он.
- Тогда почему в письме птицы?
- Я думаю потому, что составитель, не зная всех подробностей, просто решил, что они являются частью шифра. Порядок слов он просчитал верно, а куропаток и уток вставил просто так, чтобы было больше схожести с оригиналом.
- Но почему в таком случае он молчит? Чего хочет? Ведь я здесь.
- Давайте просто подождем еще несколько дней, уверен, отправитель скоро себя проявит.
И действительно, на следующий день под дверью обнаружился конверт, точно такой же, как до этого Тревор получил в Терае. Записка внутри в этот раз была самая простая, без всяких шифров, и состояла всего из трех слов:
«Полторы тысячи футов».
- Без сомнения, автор один и тот же. – Заявил Холмс, внимательно изучив послание. – Даже бумага совпадает.
- Проклятье, значит этот мерзавец все-таки где-то здесь! Да еще и имел наглость пробраться к моему дому. – Возмутился Тревор. – Какая жалость, что у меня нет пары хороших цепных псов… А помните, Холмс, я ведь хотел подарить вам щенка терьера? Только вы уехали раньше, чем Трикси ощенилась.
Я знал, что Холмс любил животных, по крайней мере собак и лошадей, но решительно не мог представить его гуляющим в парке со щенком. Вместо этого меня посетила стоящая на мой взгляд идея.
- Послушайте, автор ведь должен будет как-то забрать требуемую сумму. Давайте дождемся следующих указаний и устроим ему засаду. Что скажете, Холмс?
- Как вариант, может быть. А теперь извините, мне нужно ненадолго вас оставить. Тревор, у вас найдется подходящая коляска для небольшой поездки?
- Думаю, да. Сейчас прикажу подготовить для вас упряжку.
Не спрашивая, далеко ли Холмс собрался и на сколько, он сразу же отправился отдавать распоряжения, и я еще раз убедился, что Виктор Тревор действительно мог быть для Холмса хорошим другом.
Детектив вернулся через несколько часов, очевидно, вполне довольный результатом своего путешествия. Свежий деревенский воздух явно оказывал на него благотворное действие, во всяком случае, на аппетит он уже точно не мог пожаловаться.
Когда после обеда Тревор отправился побеседовать с Армфилдом-старшим о делах, Холмс позвал меня в свою комнату.
- Мне нужна ваша помощь, мой дорогой доктор. – Сказал он и извлек из кармана небольшой сверток. – Присаживайтесь, это займет некоторое время.
Заинтригованный, я уселся рядом с ним на край кровати. Каково же было мое удивление, когда под бумажной оберткой обнаружилась коробочка с колодой игральных карт!
- Вам ведь знакома игра в вист?
- Конечно…
- А мне вот пока не доводилось иметь с ней дело. Надеюсь, в нее можно научиться играть достаточно быстро?
- Конечно…
Словно змея, завороженная дудочкой факира, я смотрел, как Холмс вынимает и раскладывает на покрывале карты в узорной изумрудно-зеленой рубашке. Пятьдесят две новенькие, яркие, нежно шуршащие...
- Ватсон! – Повысил голос Холмс, заставив меня вздрогнуть и перевести взгляд на него. – Если вы будете так пожирать их глазами, я решу, что совершил серьезную ошибку, обратившись к вам с этой просьбой.
- Простите, Холмс. – Устыдился я. – Конечно, я объясню вам правила, с вашими способностями вы быстро все поймете. Так что же, выходит, вы решили принять приглашение соседа?
- Да, думаю, это будет полезно для моего расследования. Там соберутся местные, которые жаждут общения - идеальное место для сбора информации.
- Быть может, мне лучше пойти с вами?
- Нет, я справлюсь сам.
Такой резкий отказ показался мне несколько унизительным, но, к своему прискорбию, я не мог сказать, что Холмс был ко мне несправедлив. Поэтому, проглотив обиду, я сосредоточился на сути игры, стараясь не думать о своем азартном прошлом.
Как я и предполагал, прекрасная память и феноменальный аналитический талант Холмса помогли ему быстро разобраться что к чему, и к вечеру он уже вполне готов был сесть за стол с бывалыми игроками.
Виктор Тревор оказался равнодушным к картам, поэтому мы с ним остались дома, предоставив детективу полную свободу действий. В его отсутствие мы провели время за беседой, делясь впечатлениями об Индии. Мой собеседник, хоть и не был человеком военным, но немало знал о действиях нашей армии во времена моей службы и непринужденно поддерживал оживленный разговор, доставивший мне истинное удовольствие. Так что вскоре я забыл о грызущем меня чувстве досады и стыда за свои пороки, и совершенно не заметил, как прошло несколько часов. Тревор, заметно нервничавший после утреннего послания, казалось, тоже совершенно успокоился и весело смеялся, когда я рассказал ему о своей первой встрече с Холмсом.
Ближе к полуночи вернулся и сам сыщик, его пальто и котелок были густо припорошены быстро тающими в тепле снежинками, а щеки раскраснелись от ветра.
- Уф, там началась настоящая метель. – Произнес он, стряхивая с себя мелкие капли. – Хорошо, что я вовремя вернулся, пока дорогу не успело основательно замести.
- Хорошо провели время?
- Пожалуй, да. – Загадочно улыбнулся Холмс. – Надеюсь только, эта непогода не испортит наших планов.
- К утру снегопад наверняка закончится. – Уверил его Тревор. – Так что планам ничто не угрожает.
- Вот и отлично. Чем вы тут занимаетесь? Найдется и для меня стакан?
Тревор обратил на меня непонимающий взор, но я лишь пожал плечами – если у Холмса и есть какие-то планы, то нам остается лишь ждать, пока он приведет их в исполнение и сам решит вопрос он нашем участии.
Посидев еще немного в гостиной, мы разошлись по своим спальням.
- Хорошо бы завтра вымогатель оставил записку, чтобы мы, наконец, смогли его изловить. И все это закончилось. – Заметил Тревор на прощание.
- Уверен, так оно и будет. - Поддержал его я. - Скоро все встанет на свои места.

На следующий день у заднего входа обнаружился деревянный ящичек с просверленными в стенках отверстиями. Вне себя от изумления, Тревор сдвинул крышку, и на обеденный стол, возле которого мы стояли, выпрыгнул крупный серо-сизый голубь и принялся склевывать оставшиеся после завтрака крошки. К ящичку прилагалась очередная записка.
«Привяжите чек на лапку птице и выпустите ее сегодня пополудни»
Видя, как вытянулись наши с Тревором лица, Холмс от души расхохотался.
- Не вижу ничего смешного. – Заметил я укоризненно. – Нам ни за что не проследить, куда полетит голубь. Этот мерзавец нас перехитрил.
- Какая досада. У нас меньше часа, а я понятия не имею, кто в округе держит голубятни. – Разочарованно протянул наш хозяин. – Мне не столько жаль денег, но как же досадно платить негодяю! И все же лучше сделать это, не хочу, чтобы история моего бедного отца предавалась гласности.
Тем временем Холмс изловил голубя со стола, и осторожно обхватив его ладонью под брюшко, гладил пальцем светло-серую головку.
- Что ж, друзья, могу вас успокоить, гоняться за этим красавцем нам не придется. – Произнес он. – Тревор, если вам действительно не жалко полторы тысячи, сделайте, как написано. Пусть птичка выполнит свою работу. А чек мы потом постараемся вернуть.
- Холмс, вы просто невыносимы! – Не выдержал, наконец, Виктор Тревор. – Может, все же поведаете нам с доктором, что вы задумали?
- Пожалуй, теперь для этого самое подходящее время. – Ответил тот, и посадил голубя обратно в его коробочку. – Могу сообщить, что мне достоверно известно, кто шлет эти неприятные послания, поэтому предлагаю дождаться, пока он съездит за своей добычей и после провести с ним воспитательную беседу с пристрастием.
- Мой револьвер со мной, Холмс. – Выразил я свою готовность к «воспитательной беседе».
- Думаю, револьвер нам в этот раз не понадобиться. Слава богу, мы все же имеем дело не с кем-то наподобие Хадсона. Но, к сожалению, вас, Тревор, огорчит, когда я скажу, кто это.
- И все же лучше скажите.
- Мистер Армфилд младший. Ваш егерь.
- Роберт? Но… Вы в этом точно уверены, Холмс?
- Абсолютно. Я заподозрил, что это может быть кто-то из домашних еще с самого начала. Но, просмотрев документы, написанные рукой управляющего, понял, что это не он. Жена его, разумеется, вне подозрений. Оставались сыновья. На момент трагедии старшему было лет пятнадцать, он вполне мог оказаться в курсе дел. Ваш отец ведь начал выпивать…
- Да, к сожалению, для него это стало чрезмерным потрясением. – Тихо подтвердил Тревор.
- Он мог быть невнимательным к словам. Или действиям.
- Но если Роберт все знал, то почему решил заняться вымогательством сейчас?
- По очень простой причине, он остро нуждался в деньгах. В доме Падгейта, вашего соседа, как известно, собираются любители виста. Вчера, как обычно, Роберт был там. Когда он вел запись игры на дощечке, я обратил внимание, как его почерк похож на почерк автора посланий. Кроме того, во время перекура мне удалось пообщаться с владельцем местного издательства, мистером Джеймсом Аланом Мэем. Оказалось, Армфилд частенько проигрывался по крупному и уже задолжал приличную сумму. Чтобы развеять все сомнения, я обратился к вашему егерю с просьбой посоветовать мне табачную лавку в городе, и он был так любезен, согласился записать мне вот это. – Холмс протянул нам листок.
«Табачная лавка «Оскар» мистера Хитча, возле здания почты» - прочитали мы, без сомнения это был именно тот почерк.
- Действительно, это он. – Огорченно вздохнул Тревор. – Какая жалость.
Последовав совету Холмса, он привязал чек к голубиной лапке и выпустил птицу с крыльца ровно в полдень, та, хлопая крыльями, быстро скрылась из виду в нависшем молочно-сером небе. Снегопад к утру действительно полностью прекратился, и все вокруг было укрыто пушистым белым слоем, отчего деревья стали казаться больше, объемней и ближе, а постройки обрели дополнительный шарм некой таинственности.
- Что теперь? – Спросил Тревор.
- Подождем немного, а потом отправимся к роще. Вряд ли Роберт станет идти с чеком сюда, но на краю посадки у него есть сторожка, и, судя по всему, ей часто пользуются. Не сомневаюсь, что он предпочтет ее.
Как и предвидел Холмс, весть о том, что шантажистом оказался человек близкий и знакомый с самого детства, глубоко опечалила Виктора Тревора, ожидание тяготило его, он то брался за книгу, то подходил к окну, и, наконец, извинившись, скрылся в своем кабинете. Холмс, тем временем не терял бдительности и несколько раз выходил проверить, не укатила ли со двора коляска, и не отправился ли Армфилд за своей голубиной почтой.
Наконец, он вошел и утвердительно кивнул на мой вопросительный взгляд.
- Уехал. Давайте и мы понемногу собираться.
Не зная, сколько времени займет поездка егеря, мы решили на всякий случай выйти пораньше и обойти сторожку так, чтобы наших следов не было видно при подходе. Поразмыслив, Холмс наполнил свою флягу коньяком, а я надел вторую пару шерстяных носков.
К счастью, день выдался не слишком морозным, и единственную сложность для нас представлял глубокий снег, в котором мы утопали по колено. В одном месте Холмс, идущий впереди, споткнулся о кочку и рухнул в сугроб, рассмеявшись и насмешив нас, и разрядив этим маленьким происшествием мрачноватую атмосферу нашего похода.
Мы укрылись за поленницей и даже не успели толком замерзнуть, как Холмс указал нам на приближающуюся к сторожке темную фигуру, в которой спустя минуту мы опознали старшего егеря Роберта Армфилда. Словно леопард на охоте, Холмс подкрался к самому углу и, дождавшись пока мужчина откроет дверь и шагнет внутрь, стремительно бросился вперед, втолкнув противника в дом и отрезав ему тем самым путь к отступлению. В мгновение ока мы с Тревором оказались рядом.
Наш обвиняемый от неожиданности шарахнулся в дальней угол небольшой, скудно обставленной комнатки, все убранство которой составляли печка, стол, топчан и пара табуретов, да еще развешанные по стенам силки, сети, мотки веревок, удилища и тому подобная рабочая дребедень.
Поняв, кто на него напал, Армфилд побледнел и опустил голову.
- Это записка, верно? – Только и спросил он.
- Да. – Ответил Холмс. – Ваш почерк и невнимательность вас выдали.
- Я подумал об этом уже потом, но все же решил рискнуть. Все равно терять нечего…А когда у меня карты в руках, я словно вовсе перестаю соображать…
- Но как вы могли, столько лет живя под этой крышей? Я доверял вам, и так вы отплатили за мое доверие? – С горечью упрекнул его Тревор.
- Мне нужны были деньги, чтобы отдать долг. – Угрюмо пробормотал егерь, не поднимая головы и потихоньку бочком отодвигаясь в сторону, так, чтобы между нами оказался стол. Очевидно, он решил, что кара за вымогательство будет самой примитивной и немедленной, иначе зачем бы в его хижине вдруг оказалось трое сурово настроенных мужчин.
- Полторы тысячи – немалые деньги для виста в доме фермера. Вы не могли проиграть столько за столом. Решили заодно и подзаработать на чужой беде? – Осведомился Холмс.
- Я бы все равно ничего не рассказал! – Горячо возразил Армфилд, взглянув на Тревора. – Даже если бы вы не заплатили, не рассказал бы. Ваш отец всегда был добр ко мне. Все проклятые карты! Мне несколько раз крупно не повезло, но вместо того, чтобы остановиться, я пытался отыграться и проигрывал все больше и больше. Не знаю, как об этом стало известно Бэнксу, но он предложил ссудить мне нужную сумму. Бэнкс – местный бандит и браконьер, надо было быть круглым дураком, чтобы связаться с ним. Но я… В общем, я не смог вовремя вернуть ему деньги, а долг все рос и рос, и под конец мне даже пришлось…
- Позволить ему промышлять во вверенном вам лесу? – Закончил Холмс оборвавшуюся фразу.
- Да, это так. Но ему и этого было мало. И тогда я вспомнил про ту записку. Я ведь прочитал ее тогда, двадцать лет назад, мне было жаль старого сэра, и интересно, что там могло быть такого, что он вот так сразу… Я ее наизусть запомнил и потом разгадал шифр. А Хадсон, перед тем, как уехать, так напился, что проболтался мне, будто мистер Тревор не мистер Тревор вовсе, и что у него руки по локоть в крови… что-то такое он говорил. Мерзкий тип, мы все его боялись. Я так никому ничего не сказал и забыл про ту историю.
- Пока не влезли в долги.
- Я просто уже не знал, что делать. Это показалось мне выходом.
- Чек у вас?
- У меня. Вот он, возьмите. – Армфилд положил помятый чек на край стола.
- Оставьте себе. – Тихо, но твердо произнес вдруг Тревор, заставив нас троих удивленно обернуться к нему.
- Послушайте, вы…- Попытался возразить Холмс, но был настойчиво перебит.
- Нет, пусть возьмет и заплатит свой долг. Я так решил, не отговаривайте меня.
- Я теперь уволен? – Спросил все еще ошарашенный Роберт Армфилд.
- Нет. Пока нет. Я не знаю, еще не знаю.
- Но я же… Мистер Тревор, я не могу так. И вы… Вы уже сказали моему отцу?
- Не сказал и не собираюсь этого делать. Оставьте чек, не возражайте, берите. Холмс, Ватсон, пожалуйста, давайте вернемся домой.
С этими словами Тревор поспешно покинул лесничью сторожку, и нам оставалось только последовать за ним, оставив совершенно растерявшегося егеря с его трофеем. Всю дорогу обратно мы молчали, Тревор шел впереди, едва не срываясь на бег, чему мешал только глубокий рыхлый снег, мы с Холмсом приотстали, но напряженное лицо моего друга удерживало меня от любых комментариев.
- Я знаю, что вы не одобряете мое решение. – Произнес Виктор Тревор, когда мы все трое собрались в гостиной.
- Мне кажется, оно несколько опрометчиво. У вас доброе сердце, мой друг, но вряд ли стоит поощрять подобное поведение даже из человеколюбия.
- Может вы и правы, Холмс. Может, я ошибаюсь. Но лучше уж я ошибусь, чем… Вы ведь помните, из-за чего осудили моего отца? Из-за того, что он позаимствовал деньги, чтобы уплатить карточный долг, а потом не успел вовремя их вернуть. Из-за этого его приговорили к каторге. Из-за этого он оказался на корабле с командой головорезов… А он был такой хороший, такой справедливый человек. Не проиграй он однажды, всего этого не случилось бы, и, быть может, он до сих пор был бы жив. Как я могу после этого равнодушно отнестись к подобной истории?
Тронутый неподдельным горем, звучащем в голосе Тревора, я молчал, не зная, что сказать. Холмс, похоже, тоже смягчил свое отношение и решил отложить все возражения на потом.
- Увы, мы не можем изменить прошлое, какие бы решения ни принимали в настоящем. – С сочувствием произнес он. – Одобряю я или нет, но я не могу осуждать вас. Вы поступили так, как сочли правильным.
На следующее утро к нам пришел Роберт Армфилд, и они с Тревором долго проговорили в кабинете.
- Он пообещал, что больше никогда не прикоснется к игральным картам. – Сообщил нам Тревор, когда егерь ушел. – Он хорошо исполнял свои обязанности, где я сейчас найду лучшего лесничего? Пусть остается и работает дальше. Мне кажется, он заслужил того, чтобы ему дали второй шанс.
После того, как дело с шантажом было раскрыто, пришло время нам с Холмсом возвращаться в Лондон. Виктор Тревор проводил нас до поезда и предложил приезжать в Донифорп в любое время, двери его имения отныне и навсегда были для нас открыты. Сам он собирался вернуться в Терай ближайшем же рейсом.

Вечером, уже в нашей гостиной на Бейкер-стрит, привычно расположившись возле жарко пылающего камина, мы вновь коснулись темы азартных игр. Все потому, что когда Холмс снимал пальто, из кармана его выпала и рассыпалась по полу забытая там колода.
- Что скажите, Ватсон, быть может, лучше сразу отправить их в камин? – Спросил мой друг, перебирая тонкими пальцами изумрудно-зеленые карты.
- Отправьте, если вам не жаль потраченных денег. – Пожал плечами я.
- Всего лишь картинки на бумажках, вы правы, все дело в том, кто держит их в руках. Похвально, что ваша сила воли оказались сильнее этого пристрастия.
- Вы все еще осуждаете Роберта Армфилда?
- Мне не за что его одобрять. Он опустился до вымогательства, хотя, должен признать, он не производит впечатления законченного негодяя.
- Не стоит слишком плохо думать о нем из-за его слабости, Холмс. Быть может, у него просто не оказалось рядом надежного друга, который вовремя запер бы его чековую книжку в ящике своего письменного стола…
Насколько мне известно, никаких посланий с упоминанием куропаток и кроншнепов Виктор Тревор больше не получал, и дела в его имении процветали.
Что касается свертка, подаренного им моему другу, внутри оказалась обитая бархатом деревянная шкатулка, в которой лежала искусно вырезанная из сандала фигурка танцующего индийского бога Шивы. Эта фигурка и сейчас стоит в комнате Холмса на его прикроватной тумбочке.

Сначала мы отправились в славный город Санкт-Петербург.
Очень много мест сосредоточено на Каменном острове, собственно, туда мы и отправились.
По пути нам встретился когда-то заброшенный дом, место убийства Дреббера. Сейчас пришлось постараться, чтобы в кадре не фигурировали всякие вывески



Дом Ирэн Адлер. Очень интересный и абсолютно заброшенный.







Дом Фолленвейдера





Из Санкт-Петербурга мы отправились в Таллинн, где нашли замок Глена. Этот замок был сделан родовым поместьем Баскервилей.

Урок первый.

Слабый утренний свет едва преодолевал слой занавесей и грязи на стеклах в окнах гостиной на Бейкер-стрит 221-би. В это время года рассветает так поздно, что рабочий день доктора Уотсона начинается еще в темноте.
В городе пока тихо — только сонные метельщики выходят на улицы, фонарщики гасят огни и нищие выползают из ночных укрытий. Пока не слышно шума экипажей, ржания лошадей, криков торговцев. Уотсон стоит у окна и смотрит на просыпающийся город, пытаясь отогнать дрему, сжимая в руках горячую чашку кофе с перцем. Откуда-то издалека доносится петушиный крик. Возможно, в сравнительно чистом утреннем воздухе, звук беспрепятственно донесся сюда от рынка в Ковент-Гардене, а может быть, кто-то из соседей завел петуха в качестве будильника.
Холмс наверняка знает, что это за птица — он знает все о соседях.
— Холмс...
Уотсон обернулся в комнату и осекся. Утренняя дрема слегка помутила его разум — на несколько секунд он позабыл, какой пустой и одинокой стала их квартира после того, как Холмс покинул ее.
В гостиной царил идеальный порядок: на полу, на столах и на диванчике посреди комнаты не были разбросаны газеты, вырезки и копии полицейских отчетов; нож не был воткнут в пачку писем на каминной полке, а просто лежал на ней; скрипка была аккуратно убрана в футляр и покоилась на столике у двери.
Сердце Уотсона сжалось, когда он представил, всего на секунду, какой их гостиная была раньше, когда самый благородный и самый мудрый человек в мире частенько забирался с ногами в кресло около камина и дымил крепчайшим табаком так, что седые хлопья густого дыма заволакивали царящий вокруг беспорядок.
— Ох, Холмс, — едва слышно выдохнул Уотсон и тяжело опустился в кресло.
Он поставил чашку прямо на пол. Холмс частенько делал именно так, но тогда это казалось не милой безобидной привычкой, а верхом неаккуратности. Пара фарфоровых чашек миссис Хадсон так и окончила свои дни на ковре, раздавленная неосторожными ногами, а еще больше посуды регулярно расплескивало свое содержимое, так что старый ковер давно сравнялся цветом с половой тряпкой у входной двери.
Уотсон закрыл лицо руками. Сон прошел окончательно, и весь ужас теперешнего положения дошел до доктора со всей беспощадной очевидностью. Холмса не было на Бейкер-стрит, и не было уже довольно давно. Уотсон носил траур.
Собственно говоря, он носил траур по своей жене Мэри Уотсон, скончавшейся чуть меньше года назад от инфлюэнцы, но чем больше проходило времени, тем чаще он путался в своих чувствах.
Милая Мэри угасала быстро и стойко, словно в последние дни ей открылось сокровенное знание своей судьбы — она приняла свою кончину гораздо раньше, чем лихорадка окончательно съела румянец с ее круглых щечек.
В последний вечер она пришла в сознание и так ясно, и даже твердо, попросила бульона, что Джон на какое-то время поверил — судьба смилостивилась над ним. Бульона не было. Их глупая служанка побежала на рынок за курицей, а он пока подал жене горячий имбирный чай. У нее не было сил держать чашку, и он помогал ей. Мэри сделала пару маленьких глоточков и улыбнулась, глядя на него:
— Все хорошо, Джон, — сказала она едва слышно, потом закрыла глаза и перестала дышать. Он даже не сразу понял, что именно произошло — подумал, что она уснула. А когда понял, просто прикрыл ее кружевным шарфом и спустился на кухню сказать, чтобы не возились зря с курицей.
Похоронные хлопоты и ритуалы придуманы специально для того, чтобы оставшимся было проще свыкнуться с уходом любимого человека.

Холмс покинул его совсем не так. У него не было времени ни подготовиться, ни привыкнуть к расставанию.
— Мой дорогой, — сказал он в самую последнюю секунду, — я не смею надеятся, что вы будете всегда в будущем так же беззаветно верить мне, как верили раньше.
— Я никогда не верил вам, Холмс! — только и успел ответить Уотсон.
Конечно, он не верил ему, никогда не верил и постоянно проверял все его дедуктивные выводы — ведь способности Холмса к дедукции казались со стороны совершенно невероятными. Поэтому Уотсон старался всюду сопровождать своего друга, просто для того, чтобы не лгать потом своим читателям.
И все-таки он написал рассказ о гибели Холмса в Рейхенбахском водопаде, в котором не было почти ни слова правды. Холмс покинул Бейкер-стрит, покинул Лондон, покинул этот мир. И иногда, когда одиночество казалось Уотсону совершенно невыносимым, он думал, что Холмс умер.
О господи, иногда он думал, что было бы лучше, если бы Холмс умер!
За время их знакомства с Холмсом он испытал невыразимо широкую гамму чувств по отношению к своему почти случайному соседу. Сначала это было удивление, сменившееся восхищением истинным гением, бриллиантом, подброшенным шалуньей-судьбой ему под ноги. Потом на смену им пришло чувство настоящего, крепкого товарищества, которое было знакомо Уотсону по военным временам: даже к человеку, совершенно от тебя далекому в классовом, интеллектуальном или моральном отношении на войне испытываешь ясное, простое и сильное чувство «это свой, ему можно доверить защищать спину».
Потом было смятение...
Просыпаясь в кровати Холмса на смятых простынях, пропахших потом, вымазанных естественными жидкостями, свойственными мужчинам во время плотских утех, Уотсон ощущал смятение. Может быть, стоило принимать настойку белладонны, чтобы навсегда стирать из своей памяти такие ночи, чтобы иметь возможность как ни в чем ни бывало встречать миссис Хадсон в халате по утрам и не краснеть от того, что под халатом ничего нет. Может быть, стоило с самого начала, с первого прикосновения, в котором едва почудился оттенок непристойности, поставить жесткий барьер из воли и деятельной дружбы между собой и Холмсом. Может быть...
Но что стоят сетования постфактум? В первый раз они оба были пьяны от пережитых волнений и выпитого виски. Это было дело о «пестрой ленте», о том, что даже самые близкие люди порой оказываются смертельно опасными соседями. Холмс был бледен и молчалив, когда они ехали в Лондон, и едва двери квартиры закрылись за ними, он прижал доктора к стене в тени прихожей. Его губы были солоны, и Уотсон тогда подумал, что эта соль похожа на соль от невыплаканных слез. Отключать разум после сильного напряжения, разве это может считаться преступлением?
На их счастье, миссис Хадсон была в отъезде, и они продолжили на лестнице возле фикуса, в гостиной на диване, столе и ковре перед стылым камином.
Когда угар рассеялся, Уотсон стыдливо собирал вещи и впопыхах надевал их снова до тех пор, пока не услышал слегка насмешливый, но все-таки сочувственный голос Холмса:
— Только не стоит надевать калоши, мой дорогой!
Тогда Уотсон остановился и поднялся к себе. Ночь, проведенная без сна, полная странных полусонных, полубредовых видений, не принесла облегчения. Только под утро ему удалось уснуть.
А когда он проснулся — Холмса не было. И потом он отсутствовал по своим неотложным делам еще почти сутки, что позволило им обоим сохранить лицо.
Какое-то время Уотсон даже верил, что ничего не изменилось и что их дружба будет такой же, как прежде.
Но прошло несколько недель, Холмс вернулся после скитаний по Ист-Энду в образе нищего и так нуждался в утешении...



***
Миссис Хадсон осторожно вошла в гостиную и принесла завтрак.
— Поешьте, доктор. Там омлет и бекон. Миссис Окленд уже прислала за вами экипаж — ее бедный малыш всю ночь мучился животиком. Но я пока напою кучера чаем, а вы все-таки поешьте.
— Спасибо, миссис Хадсон, — Уотсон заставил себя оторвать руки от лица и вынырнуть из тьмы воспоминаний в яркий свет гостиной.
Еда была превосходной — в другое время он бы непременно воздал должное кулинарным талантам миссис Хадсон, но не сегодня. Сегодня, после долгого дня посещений пациентов, его ждало нечто страшное. Предвкушение заставляло его внутренности сжиматься от ужаса, и все-таки он не мог позволить себе поддаться страху и попытаться увильнуть от предстоящего.
Уотсон запихнул в себя бекон, вытер усы и взял докторский саквояж. Солнечный луч наконец добрался до окна гостиной и осветил оставляемую комнату. Если бы не остатки завтрака на столике, она могла бы показаться музеем — такая в ней царила пустота. И, конечно же, это был музей не доктора с микроскопический практикой, и даже не музей довольно известного писателя. Это был музей Величайшего Детектива, ошельмованного и проклятого почти всеми, уже больше года проводившего свои дни не в путешествиях по миру, не в работе в иностранных научных лабораториях, а в застенках тюрьмы Ее Величества Пентонвилль.

Урок второй

Пентонвилль — современная тюрьма. Здесь каждому заключенному созданы гуманные условия содержания, способствующие размышлению над совершенным грехом и превращению преступника в законопослушного члена общества. Камера представляет собой индивидуальное помещение размером 13 на 7 футов и высотой 9 футов. Двери камеры выходят в узкий коридор, патрулируемый охраной. Во внешней стене камеры проделано небольшое окно, забранное решеткой. Камера отлично вентилируется, узник обеспечен всем необходимым.

Я хожу от стены к стене каждый день по нескольку сотен шагов, чтобы не превратиться в мешок с костями, потому что получасовой прогулки по тюремному двору в полотняной маске, закрывающей все лицо, явно для этого недостаточно.

Заключенные трудятся ежедневно с шести утра до семи вечера на ткацком производстве, а также расщепляя старые канаты на паклю.

Механический труд освобождает разум. Слава богу, я могу делать нужную работу, думая о другом, позволяя мысли свободно уноситься прочь от того, что меня окружает. К сожалению, мое существование дает слишком мало поводов для настоящих раздумий. Давным-давно изучены характеры, привычки и биографии всех моих тюремщиков. Несколько узников, которым довелось трудиться рядом со мной, тоже опознаны и разгаданы. Хорошо, что мне нет нужды раскрывать рот, чтобы познакомиться, потому что разговоры заключенных между собой запрещены. А вот бедняга номер 267, который спросил меня недавно едва слышным шепотом, как меня зовут, схлопотал сотню розог и недельный карцер.

Питание в Пентонвилле трехразовое. Дневной рацион состоит из завтрака (10 унций хлеба, ¾ пинты какао), обеда (полпинты супа или 4 унции мяса, пяти унций хлеба и одного фунта картофеля), ужина (пинта каши и пять унций хлеба).

На самом деле тюремную еду почти невозможно есть. По крайней мере, я не мог первые два месяца -— сбросил несколько фунтов, и Уотсон едва не упал в обморок при виде меня на первом свидании. Еда воняет тухлой водой Темзы, всеми нечистотами Лондона разом. Но это единственный источник жизни здесь, рано или поздно перед вами встает выбор: умереть или выжить, сожрав гнилую похлебку из тухлой овсянки и червивого мяса. Я выбрал выживание, хотя иногда и жалею об этом.

Раз в неделю узники Пентонвилля собираются в специальном зале на молитвенную службу. Каждый узник молится за отдельной перегородкой, охранник видит только их головы.

Мне не о чем молиться. В тюрьме нет места сомнениям — тут все верят. И я верю. В Бога, который карает по заслугам, который видит ту мою вину, которую не вижу, не могу видеть я сам. Но мне не о чем просить его — раз он решил меня наказать, значит так надо. Ему виднее.
Только...

Раз в два месяца к заключенному могут прийти на свидание родственники или благотворители. Свидания проходят в специальной комнате без окон. Стол, за которым сидят посетитель и заключенный, стоит в центре комнаты. В комнате во время свидания обязаны находиться два надзирателя.

Только иногда я все-таки молюсь, чтобы на свидание ко мне приходил брат, а не Уотсон. Это, безусловно, малодушие с моей стороны, потому что он все равно приходит, а брат может, если захочет, прийти и не в очередь. Мне бы надо просить Бога, чтобы Уотсон вовсе забыл меня.
Но я боюсь. Боюсь даже подумать об этом случайно, чтобы коварный Господь не прочитал эту мысль и не принял ее за желание.

Во время свидания посетителю и заключенному запрещено прикасаться друг к другу. Передавать предметы можно только через надзирателя и только из списка разрешенных тюремным начальством.

Уотсон приходит и это мучительно для нас обоих.
Его одежда пахнет больницей, мазутом, лондонской пылью, плюшками миссис Хадсон — всей той жизнью, которая иногда снится мне в кошмарах. Его белый крахмальный воротничок впивается в мой мозг всякий раз, как я его вижу, еще сильнее, чем в чисто выбритый подбородок доктора. Его галстук охватывает мое горло и душит, как тюремная петля. Его щегольская трость — словно розга сечет меня, а его глаза, полные сочувствия и, одновременно, отвращения, довершают казнь.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает он натужно, и голос его дрожит, а взгляд туманится. Иногда кажется, что он не видит меня, сидящего за столом, не видит моей выбритой головы, ввалившихся глазниц, потрескавшихся от грубой работы пальцев на руках. Он не видит всего этого, потому что не хочет видеть. Он смотрит, но не замечает...
Прискорбная картина, которую он видит перед собой, замещается в его голове той, которая, как ему кажется, должна соответствовать человеку, носящему имя Шерлок Холмс.
Какой он, этот Шерлок из его рассказов? Безупречно одетый светский хлыщ, пользующийся связями брата в самых высоких кругах? Гений дедукции, глупой теории, им самим для себя изобретенной? Детектив с горящими глазами гончей, преследующий преступника? Мужеложец, просыпающийся на постели, после ночи греха? Да, все это Шерлок Холмс.
Только это не я. Меня зовут иначе. Мое имя напечатано на робе, которую я ношу: «153».

Я сижу напротив доктора и пытаюсь выжить. Моя губа, когда-то пересеченная в боксерском поединке, дрожит в нервном тике.
— Вполне сносно, — отвечаю я на вопрос. — Меня хорошо кормят, я работаю, прогулки каждый день.
— Вам все еще не разрешили иметь в камере книги?
— Пока только Библия, доктор Уотсон.
— Майкрофт...
— Да, я знаю, он делает все, что в его силах.

Господь всемогущий, живущий на Небесах, пусть он замолчит. Пусть все полчаса, отпущенные нам, он молчит, пусть его губы, красные, как кровяная колбаса, остаются сомкнутыми, ради всего святого. Господь всемогущий, дающий нам хлеб наш ежедневно, пусть молчит этот человек, называющий себя доктором и писателем, зачем мне знать о здоровье миссис Хадсон, о разорившемся лавочнике на углу с Ридженс-стрит, зачем он говорит мне о погоде, о том, что осень слишком темная и холодная в этом году. И даже о его проблемах с наследством жены мне знать ни к чему. Пусть он замолчит!
Вот так. Я буду смотреть на него. Просто посмотрю на его губы, красные, как лепестки роз, глаза, цвета утренних ноябрьских небес, золотое руно волос. Я смотрю на него, и глаза мои грешат не хуже, чем мои руки когда-то.

Он тоже смотрит на меня. Он плачет, и сам не замечает этого — просто слеза течет по щеке, ныряет в носогубную складку и исчезает в соломенных усах. Я опускаю взгляд слишком поздно. Мне уже не сдержаться: я хватаю его за руку, тяну к себе и припадаю губами к дрожащим пальцам. Надзирателям придется силой отрывать меня от него.

Разумеется, к заключенным применяют гуманные, но строгие меры воздействия, позволяющие сохранять дисциплину, необходимую для исправления преступников.

Карцер — это тюрьма в тюрьме. Здесь темно. Я сижу на полу, прислонясь к каменной стене, и сглатываю кровь из вновь разбитой губы.
Свиданий не будет теперь не меньше, чем полгода. Спасибо, Господи.

Урок третий.

Возвращаясь из тюрьмы, Уотсон постарался забиться в самый темный угол омнибуса, чтобы мастеровые и торговцы, ехавшие рядом с ним, не видели его лица. Миссис Хадсон встретила его у дверей и едва взглянув, скорбно сомкнула губы, удерживаясь от расспросов.
Джон поднялся наверх, в гостиную, зажег свечи в канделябре на столе, потом пошел в бывшую комнату Холмса и упал на кровать. Старая тонкая подушка быстро намокла, и Уотсон скинул ее на пол.
Миссис Хадсон принесла ужин, разожгла камин и встала на пороге комнаты, все еще строго поджимая губы.
— Вы не поможете ни ему, ни себе, если будете так убиваться.
Это было справедливо, поэтому Уотсон поднялся и вытер лицо полотенцем.
— О, миссис Хадсон, — сказал он, — вы себе не представляете, как он... что... что мне стоят эти визиты!
— Выпейте бренди, доктор, — миссис Хадсон не знала снисхождения. — Мистер Холмс, Майкрофт, прислал телеграмму, я положу ее вам на стол.
— Спасибо.
Миссис Хадсон ушла, а Уотсон почувствовал, что устал. Не огорчен, не расстроен, не горюет — просто устал до ломоты в костях испытывать все эти эмоции одновременно. Он пошел в гостиную, плеснул бренди в стакан и вскрыл телеграмму:
«Карцер на две недели. Свидания отменят еще на полгода. Добились своего? М.»
Уотсон скомкал жесткую бумагу и бросил в камин. Потом равнодушно поковырял вилкой цыпленка, размышляя о том, чем кормят в карцере Вилля. Наверное, одним хлебом. И хорошо, если воду меняют ежедневно.
— За что это все мне? — спросил Уотсон у своей вилки.
Вилка ответила стальным блеском глаз Майкрофта Холмса. Завтра он пойдет в комнату для переговоров в клубе «Диоген», чтобы поговорить, обсудить положение дел и дальнейшие планы, и пара вилок будет впиваться ему в лицо, стремясь раскрошить, изуродовать и уничтожить то, что другой Холмс находил таким привлекательным.
Он виноват, виноват, виноват. Тем, что не оттолкнул, ответил, потом предал, ввергая в пучину порока, сам же стремясь очиститься в священном браке. На самом деле он погубил и бедняжку Мэри.
Но ведь он всегда стремился быть хорошим: ответственным врачом, хорошим писателем, верным другом, заботливым мужем. А вышло...
Цыпленок окончательно остыл, и Уотсон оставил его в покое.
Камин догорел. По стеклам зашуршали капли дождя, а в углах гостиной начали собираться тени.
Уотсон пересел в кресло и попытался сосредоточиться на предстоящем разговоре с Майкрофтом. Хотя, что он может сказать этому человеку такого, чего бы он уже не знал сам? Что Пентонвилль убивает его младшего брата? Что самое правильное — добиться перевода в одну из тюрем на юге Англии? Или, хотя бы, пусть разрешат книги... Все это Майкрофт знает гораздо лучше. Как и то, что несмотря на мучительные для обоих свидания, последнее из которых закончилось такой катастрофой, он просто не может не ходить на них?

В конце концов Уотсон задремал прямо в кресле.

— Уотсон, вы были когда-нибудь в тюрьме Ее Величества? — голос Холмса звучал слишком весело для такого странного вопроса.
— Конечно нет, Холмс, судьба меня миловала! — разговор происходил за завтраком, и Уотсон едва не поперхнулся.
— Сегодня у вас будет такая возможность! Мы расследуем убийство в самой современной тюрьме Соединенного Королевства. Доедайте свои тосты, мы должны приехать туда к девяти!
— Только если вы тоже съедите хотя бы кусок хлеба, Холмс!
— Вы же знаете, что я не ем во время расследований! — возразил тот, выскакивая из-за стола. Он действительно не положил ни кусочка еды в рот за все время завтрака: выпил чашку чая, «закусив» ее страницей криминальной хроники «Монинг пост». — Ну и потом, как вы собираетесь меня заставить?
— Силой! — Уотсон тоже поднялся и угрожающе двинулся на Холмса.
Тот рассеянно отмахнулся, но доктор был не так прост. Он схватил Холмса за тонкую руку и резко вывернул ее вверх.
— Ах, Уотсон, — от неожиданности у Холмса слезы выступили на глазах, — вы так, пожалуй, покалечите меня!
— Съедите тост?
— Клянусь Богом, только отпустите.
Уотсон облегченно выпустил руку Холмса из своей и сказал строго:
— Не клянитесь, тем более, что ни в каких богов вы не верите.
Холмс на ходу запихнул целый кусок хлеба в рот и, скомандовав «Дофоняйте, Вотфон!», бегом спустился по лестнице в прихожую.

Тогда Пентонвилль еще не казался Уотсону таким ужасным, и он поспешил следом...

***

На следующий день на Пелл Мелл ему встретился Хопкинс, который вежливо раскланялся, но не подошел. Когда произошла эта катастрофа, Скотленд-Ярд предпочел дистанцироваться от своих былых связей, тем более что имя Холмса встречалась в полицейских отчетах не так уж часто — по его собственному настоянию. Лейстрейд так и вовсе публично проклял тот день, когда впервые переступил порог квартиры на Бейкер-стрит. Многие сохранили доброе отношение к доктору как стороне фактически пострадавшей, но от тесного знакомства все-таки предпочитали воздерживаться. Уотсон снял шляпу в ответ на приветствие. Холодный ветер тут же схватил его за волосы, больно дернул, стукнул по затылку жесткой ладонью. Уотсон пригладил волосы и толкнул дверь клуба «Диоген».

Майкрофт едва сдерживал гнев. Уотсону было трудно описать этого человека в своих рассказах, хотя бы потому, что портретное сходство могло бы скомпрометировать мистера Холмса в глазах его высочайших покровителей. Старший брат Шерлока был действительно старшим братом. Выше, шире в плечах, массивнее и солиднее всей фигурой, медленная плавная речь, большие, острые серые глаза. «Юпитер» — как-то назвал его Шерлок, и это было очень точное сравнение. Теперь бог-громовержец явно был готов метать поражающие молнии в жалкого доктора, стоявшего в углу комнаты для посетителей.

— Сколько это продлится, мистер Холмс?

Майкрофт сощурил глаза и поджал полные губы.

— Лучше поинтересовались бы, как ваши действия скажутся на его дальнейшей судьбе. Вряд ли мне удастся перевести его куда-то из Пентонвилля, если за ним будут числиться нарушения дисциплины.

— Я никак не мог этого предотвратить, Майкрофт, — Уотсон вздохнул и опустился в кресло, так и не дождавшись приглашения сесть. — Он... мне кажется, что у него мутится разум.

— Он у него помутился еще в тот день, когда он решил делить квартиру с кем-то не из нашего круга.

Уотсон пожал плечами. Майкрофт говорил почти неправду, но сейчас это не имело значения.

— Ему сократят карцер по высочайшему ходатайству, но, сами понимаете, часто пользоваться этим каналом невозможно. И еще кое-что: вы больше не будете ходить в Пентонвилль.

— Я знаю, вы считаете, я делаю это зря, но...

— Я считаю, что вы вредите ему этими визитами. Я считаю, что это вы довели его до этого ужасного положения; я считаю, что вы, по крайней мере, достойны занимать с ним соседнюю камеру. Но на самом деле совершенно не важно, что я думаю о вас в данной ситуации. — Майкрофт вскинул толстый подбородок и отвел взгляд. — Я предлагаю сделку, доктор Уотсон. Ваша тяжба по наследству будет улажена в вашу пользу. Вы оставите нищую практику, я снабжу вас деньгами и проездными документами, и вы уедете на континент. Скажем, я дам вам несложное поручение по дипломатической части.

— И все это ради того, чтобы Шерлок решил, что я его предал?

Майкрофт обернулся так резко, что Уотсон невольно вжался в спинку кресла.

— Все это для того, глупый, ничтожный вы человек, чтобы дать Шерлоку возможность освободиться от вас!

Урок четвертый

Вода пахнет металлом, рыбой и нечистотами — родной запах Темзы. Я бы не стал пить вовсе, но губы ссохлись так, что, боюсь, они срастутся к тому моменту, как я выйду отсюда, и тогда я не смогу впихнуть в себя даже ложку похлебки.
Все относительно, и сейчас тюремный суп кажется мне верхом кулинарного искусства — я бы съел целое ведро, если бы мне дали. Но мне не дают. Иногда в железной двери почти на уровне пола открывается небольшое окно, в которое выставляют новую миску с жидкой тюрей и кружку с водой. Думаю, это происходит раз в сутки. Несложно сделать вывод, что я сижу в карцере уже пять дней.
Один раз на прогулке я видел заключенного, недавно отсидевшего две недели в карцере. Он шатался при каждом шаге и тоненько подвывал, когда охранник направлялся в его сторону.
Возможно, я тоже буду целовать им ноги, когда меня выпустят.
Когда меня выпустят, когда меня выпустят.
Самое неудобное в карцере — тут нельзя курить. Здесь очень душно и воняет моими скудными испражнениями, стекающими в дыру в углу — даже одна выкуренная щепоть табака превратила бы это место в камеру пыток, но я все равно душу бы продал за самокрутку. Там, в камере, у меня есть трубка, и хотя я курю значительно меньше, чем раньше — приходится экономить табак — это едва ли не единственная радость в моем теперешнем положении.
Как бы Уотсон не пугался моего вида, но в этом тощем теле много сил для того, чтобы жить. Даже на хлебе и воде. Даже в полной темноте карцера.
Когда я закрываю глаза, темнота уходит. Я вижу лиловые вересковые поля родного Уэльса, чистое голубое небо и свет солнца. Я вижу свет солнца. Я бы смотрел на свет солнца не щурясь, не отворачиваясь, будь у меня такая возможность, до тех пор, пока он не выжег бы мне глаза.
Так я когда-то смотрел в лицо Уотсона...
Особенно прекрасен он был по утрам. Его ресницы были такими же светлыми, как солнечные лучи, и когда он открывал глаза — синие, чудесные, ясные — мне казалось, что на меня смотрит солнце. Я наливал ему кларет в высокий бокал — мне нравились следы вина на его губах — и он не отказывался, хотя чаще всего его ждали пациенты.
— Джон, — говорил я едва слышно, — Джон.
Его имя оседало у меня на языке тростниковым пряным сахаром.
Сейчас я с трудом разлепляю сухие губы и произношу это имя, как могу громко.
— Джон!
Кровь стучит в висках, словно колокол.
— Джон!
Наверняка мой голос звучит жалко и едва слышно, но у меня больше нет сил молчать:
— Джон!
Горло тоже ссохлось без воды и меня душит кашель.

— Встать!

Что? Свет режет глаза! Как это я не услышал, что открылась старая лязгающая карцерная дверь?
Я с трудом поднимаюсь на затекшие ноги, держась за стену. Почти не вижу стоящих передо мной — только слышу голоса.

— Куда его? В лазарет?

— Сначала мыться его своди, Джонс, а потом в двадцать пятый нумер. Там его дожидаются.

Понятно. Значит, Майкрофт. Я тру глаза и мир вокруг меня постепенно обретает очертания. Надзиратель, которого зовут Джонс (Йоркшир, двое детей, подагра, злоупотребление алкоголем), напяливает мне на голову арестантский колпак, закрывающий лицо, и почти нежно подталкивает в спину:

— Давай, иди, иди помалу, сто пятьдесят третий.

Я иду по коридору, сначала пошатываясь, а потом уже тверже. Тюремная моечная находится внизу, и лестница — почти непреодолимое препятствие. Джонс милосердно хватает меня за робу, и только поэтому я не качусь вниз кубарем.

Вода в моечной холодная. Зато мне нравится, как пахнет грубое черное дегтярное мыло.

Мытье и переодевание в чистую робу возвращает меня в мир людей. Зато отвращает от меня милосердие доброго Джонса. Выходя из моечной, я забываю надеть маску и получаю затрещину.

Джонс ведет меня в комнату охраны.

Майкрофт обнимает меня взглядом. Никогда прежде я не понимал до конца, какой силой обладает мой старший брат. И я имею в виду вовсе не его связи — он обладает силой ума и духа, которой хватило бы на всю Британскую империю целиком. И он обнимает меня взглядом так, словно бы я ничуть не изменился с моих семи, когда он приезжал на каникулы в родительский дом. Меня наказывали за шалости, а он никогда не перечил родителям, не утешал меня — просто смотрел.

Я зло сдергиваю с головы дурацкий колпак и едва не падаю.

— Тише, тише, — говорит Майкрофт. — Тебя уже покормили?

— Ужин только вечером, сэр, — отвечает за меня Джонс.

Майкрофт не удостаивает его даже кивком. Это делаю за него я — я оборачиваюсь к надзирателю и, глядя прямо на него, протягиваю руку к брату.

Джонс отводит глаза и я, наконец, счастливо ощущаю ладонью мягкую шерстяную ткань сюртука, плотную и дорогую, и человеческое тепло под ней. Майкрофт обнимает меня теперь и в самом деле, и я тону в его больших руках, в его тепле и покое.

— Я принес тебе еще табака, Шерлок, — тихо и твердо говорит он. — И сахара. Дело о твоем переводе в Портсмут почти решено, осталось совсем немного.

Я собираю последние остатки гордости, чтобы выбраться из объятий брата.

— Спасибо. Книги?

— Возможно, через неделю. Не сейчас.

Я сгребаю дрожащими руками принесенные Майкрофтом кульки и киваю ему на прощанье. Джонс снова напяливает на меня маску и тут, уже когда я почти ушел, голос Майкрофта бьет меня по затылку:

— Он уехал. Я заплатил его долги, и он уехал во Францию. Не жди его больше.

Как удачно, что на голове у меня маска и лица не видно, потому что скулы сводит судорогой в страшную гримасу. Я слегка повожу плечами, осторожно, как можно более плавно, и выхожу из комнаты. Джонс ведет меня в камеру.

Здесь хорошо. Рабочей нормы на сегодня у меня нет и я не торопясь раскладываю принесенные Майкрофтом гостинцы по местам. Табак в бумажном мешке — в самый угол стола. Через пять дюймов влево — пакеты с сахаром и леденцами. Еще через три дюйма, но не ближе чем на дюйм к краю стола — свежая булка. Ее я съем первой, скорее всего прямо сегодня, когда можно будет лечь в кровать и отщипывать от сладкой, приправленной тмином и кориандром, душистой мякоти маленькие кусочки и класть в рот, и ощущать, как она растекается по нёбу...

Но сейчас я сажусь на табурет перед столом и кладу руки перед собой.

Я закрываю глаза.

Мои пальцы начинают шевелиться, сначала немного скованно — я слишком давно не играл — а потом все увереннее, правильнее. И вот уже я ощущаю в своих руках невесомую скрипку. Она плачет и поет, поет гимн моему солнцу. Я перебираю пальцами струны и крепко держу смычок. Мой инструмент послушен, звук его чист и звонок, словно капель весной. Я могу сыграть любую мелодию, самую сложную и причудливую, любую, какую только захотите. Она может усыпить вас, заставить плакать, смеяться, пробудить в вас любовь к отчизне или возбудить похотливую страсть. Все, что вы захотите, мой дорогой, все, что вы пожелаете!

Я вскакиваю на ноги. Моя скрипка стонет под смычком. Мелодия, которую я играю, похожа на закат над крышами Лондона, на грохот разъезжающихся экипажей, на гудок парохода, доносящийся с Темзы, на крики разносчиков газет. Она похожа на мою любовь.

Как жаль, мое солнце, что вы ее не слышите

Урок пятый

Ноябрь на юге Франции был похож на апрель в Лондоне. Голубое небо проглядывало сквозь слоистые белоснежные облака, и словно бы само по себе, без помощи солнца, излучало тепло. Слабый ветерок с моря обещал дождь, но это было такое ненавязчивое, деликатное и кокетливое обещание, что Джону даже хотелось, чтобы к вечеру небо затянули тучи. Он жил в Монпелье уже вторую неделю и был почти счастлив. Такое простое решение — пересечь канал, оставить на родине, вместе с ее темнотой и смогом, все свое горе и вину. Как оно раньше не приходило ему в голову?
Доктор Уотсон сидел на веранде гостиницы, без шляпы, по-домашнему, и оглядывая утренний курортный городок, отпивал маленькие глотки кларета из бокала с высокой ножкой.
Весь мир, казалось, решил доказать Уотсону свою красоту и правильность: листья, опавшие с деревьев в гостиничном дворике, устилали еще зеленую траву желто-коричневым пестрым ковром. На клумбах лиловые астры кивали растрепанными головками. Соседи, также завтракавшие на веранде — сплошь милые, прекрасные люди. Мадам Фруже с миловидной почти взрослой дочерью, мадемуазель Ани, тихонько переговаривались за своим столиком и поглядывали на него. Герр фон Брок, немного занудный немец, делал какие-то выписки из утренних газет — но и он был приятен, трудится даже на отдыхе. Его секретарь, еврей Равен, совсем еще юноша, тонкий и кудрявый, смирно сидел рядом, но все время поглядывал на француженок черными влажными глазами.

— Доктор Уотсон! — Ани подбежала к его столику. — А маман говорит, что пить с утра вино вредно для здоровья!

— Вам, конечно, вредно, — смеясь, ответил Уотсон, поднимаясь и подвигая девушке стул. Ани с готовностью уселась и защебетала, слегка фривольно размахивая руками и грассируя:

— Ах, доктор, вам тоже вредно. Мы даже поспорили с маман — она утверждает, что у вас, у британцев, так принято. Что вы вообще пьете слишком много вина.

— Мадам Фруже, — Уотсон шутливо отсалютовал смущенной мадам бокалом. — Что ж, это достойная версия. А что думаете вы, милая Ани?

— Я думаю, что у вас в прошлом какая-то трагедия! — Ани положила кругленький подбородок на сложенные руки и заглянула доктору в лицо, словно собираясь увидеть в нем подтверждения своей теории, — вы ведь вдовец?

— Ани! — мадам Фруже наконец сочла нужным встрять в разговор. — Месье могут быть неприятны твои расспросы. Оставь месье в покое!

— Нет, нет, мадам, Ани мне не мешает. Да, я вдовец. Моя супруга была милейшей женщиной, и я очень по ней тоскую.

— Значит, я права? Права? — Ани расхохоталась, ничуть не смущенная некоторой неловкостью такой радости, и захлопала в ладоши.

Герр фон Брок поднял глаза от газеты и произнес весомо:

— Если мужчина говорит о своей покойной жене «милейшая», то это означает, что вы проиграли ваше пари, мадемуазель Фруже.

— Все-то вы знаете, — обиделась Ани, — вы вот и вовсе никогда не были женаты, откуда вам знать женщин?

— Я знаю женщин, — серьезно возразил фон Брок, — именно поэтому я никогда не женюсь. Любовь, чувства — туманят разум, отвлекают от умственной работы, а это очень плохо.

— Батюшки, маман, доктор, вы только посмотрите на него, он отрицает любовь! — Ани всплеснула руками и покраснела. Это означало, что она не на шутку разозлилась, и спор с упрямым немцем продлится до полудня.

— Так кто же, все-таки, выиграл пари, доктор? — вдруг спросил Равен Уотсона. Голос у него был мягкий, глубокий, чем-то похожий на голоса шумных сицилийцев, но говорил он всегда тихо, со слегка застенчивым, типично еврейским выражением лица.

— Да, да, доктор, — подхватила мадам Фруже, — кто из нас выиграл?

— К сожалению, никто, — сказал Уотсон. Ему вдруг стало неуютно на этой солнечной шумной веранде. — Я пью вино с утра не потому, что тоскую по жене. И далеко не все англичане — пьяницы. Просто... Я так привык, вот и все.

Он поднялся.

— Пойду прогуляюсь на пляж. Хорошего дня.

Фон Брок и Ани продолжили свой спор.

Через пару минут, когда Уотсон спускался по крутой мощеной улочке к морю, его догнал Равен.

— Мистер фон Брок просил вам передать, доктор, что приглашает вас вечером играть в шахматы.

— Спасибо. С большим удовольствием. В прошлый раз он проиграл мне пять партий из семи.

— Вы очень хорошо играете, — Равен пошел рядом, по-мальчишечьи поддевая ногой камешки, попадающиеся на мостовой.

— Да, у меня был хороший учитель.

Равен улыбнулся и облизал губы:

— Ваш друг?

Уотсон остановился и посмотрел на дерзкого мальчишку в упор:

— С чего вы решили? О чем вы?

Равен испугался, и без того большие глаза распахнулись еще шире:

— Что вы, доктор Уотсон, я просто предположил, погодите, — в волнении он погладил Уотсона по плечу успокаивающим, материнским жестом.

— Простите, мистер Равен.

— Иеремия. Зовите меня по имени, пожалуйста. Мне ведь только двадцать один, а выгляжу я еще моложе.

Уотсон усмехнулся:

— Ну что же, пусть Иеремия. Тогда и вы называйте меня Джоном?

***

Черные волосы Иеремии были похожи на шелк. Их хотелось гладить и целовать, хотелось сказать мальчику, как он красив, раскинувшийся на постели, жаркий, сладкий...

— Ты очень красивый, Джон, у тебя очень сильное тело, ты очень красивый.

— О, нет, лучше молчи! — Джон сидел на кровати, закинув тонкие мальчишеские ноги себе на плечи, как великолепное ожерелье. — Сейчас я всуну тебе палец туда. — Джон раздвигал пальцем мягкие тугие скользкие складки и в голове у него шумело.

— О, — не умолкал мальчик, — о, ты очень красивый, самый красивый мужчина из всех, Джон.

— Сейчас я войду, — сказал Джон хрипло. И вошел. Схватил мальчишку руками за талию и стал насаживать на себя, методично и яростно, до тех пор, пока он не замолчал, а потом и не заплакал, да так громко, что пришлось закрывать ему рот ладонью, измазанной в сперме и вазелине.

— Что ты, что ты, прости, если было больно, — прошептал Джон ему в ухо, и Иеремия успокоился.

— Хорошо было, ты очень красивый, Джон Уотсон. Твои глаза похожи на солнце, — сказал он громким отчаянным шепотом. — Можно я останусь с тобой на всю ночь?

— Оставайся, — Джон устало откинулся на кровать рядом с мальчиком, — какая мне разница...

***

Утром Иеремия проснулся раньше него, тихо собрался и ушел к себе — будить фон Брока, покупать ему утренние газеты и делать выписки биржевых сводок.

Уотсон проснулся, когда уже совсем рассвело. На прикроватной тумбочке стоял высокий бокал, наполненный кларетом.

Джон поднялся и смотрел на него с минуту. Потом оглядел залитую солнцем комнату, смятую постель...

Потом быстро поднялся, вытащил из кладовой чемодан и почти лихорадочно начал сбрасывать туда вещи.

Когда постояльцы гостиницы лениво собрались на веранде, чтобы снова обменяться сплетнями и легким курортным флиртом, Уотсона уже не было в его номере. Горничная, пришедшая прибрать за внезапно съехавшим доктором, допила оставленный кларет.

Урок шестой.

— Сто пятьдесят третий, на выход! — очень редко охранники открывают двери камеры, да еще выводят меня в неурочный час.

— Я еще не доделал... — начинаю я, радуясь хоть такой возможности поговорить вслух. Это не Джонс, а Андерс (Эдинбург, холост, последний сын в огромной семье каменщика, почти целиком живущей на его жалованье).

— Не болтай, в карцер захотел? Напяливай колпак и топай!

Мне лучше послушаться, Андерс куда суровее обходится с заключенными, но на сектор, в котором располагается моя камера, его ставят не так часто. Он ведет меня почти через всю тюрьму, в кабинет начальника. Здесь я был только один раз — сразу по поступлении, начальник, отставной полковник, предпочел лично объяснить мне правила отбытия срока в тюрьме Ее Величества Пентонвилль. Хотя мне они и раньше были превосходно известны.

— Итак, мистер Холмс, отныне ваше имя, записанное в книгу регистрации заключенных, у вас отбирается. Это довольно символично, не так ли? Все ваши грехи, вольные и невольные, известные и неизвестные, остаются в другой жизни. Здесь вам дано время, чтобы поразмыслить над своей жизнью и очиститься. Видите, я немного философ, хе, хе.

— Довольно убогая философия... сэр, — ответил я, — тюрьма подавляет волю к греху только на время пребывания в ней, иначе бы у нас не было такого количества рецидивистов.

Полковник вскинул голову, сузил глаза и стал похож на опасного хищника.

— Первое правило, номер сто пятьдесят три, — молчание. Ваше мнение никого не интересует в этом месте! Не стоит начинать с карцера — атмосфера там не такая здоровая, как в остальной тюрьме.
Итак, когда-то, в прошлой жизни, вы оказали нашей тюрьме небольшие услуги. Только поэтому я разговариваю с вами лично, надеясь на понимание. Правило второе — это первая и последняя поблажка, которую я вам делаю. Во всем остальном, номер сто пятьдесят третий, во всем без исключения, вы будете подчиняться дисциплине так же, как и остальные пять сотен заключенных. Надеюсь, весь ваш двухлетний срок вы проведете у нас с пользой для себя.

Тогда я не вполне понимал, о чем он говорит: одно дело — знать условия содержания со стороны, совсем другое — почувствовать их на собственной шкуре. Только когда вас заставляют переодеться в грубую тюремную одежду в присутствии посторонних; бреют вам голову, словно нагота черепа обнажает одновременно и мысли; отводят в камеру, которая теперь и будет вашей жизнью, взамен прежней — только тогда вы действительно понимаете, что такое несвобода.

Больше, после того первого разговора тюремщика и заключенного, я не входил в кабинет полковника Морана. И вот меня ведут именно туда.

Кабинет мало изменился. Все такая же пуританская скромность, зеленое сукно, темные стенные панели, тяжелые гардины на высоком окне. Ничего лишнего, приборы на столе утилитарны и безличны. Только девушка Грёза над креслом полковника выглядит, как неуместная розочка на медвежьей шапке королевского гвардейца.

Полковник хмур, руки сцеплены за спиной в тугой замок. Он слегка кивает надзирателю, и тот аккуратно прикрывает дверь за собой.

Я стою посреди кабинета, все еще в маске. Меня немного мутит, под ложечкой сосет то ли от нехорошего предчувствия, то ли от ощущения неуместности собственной фигуры в таком обыкновенном, жизненном интерьере. Тишина давит, только на каминной полке едва слышно тикают часы. Моран резко оборачивается и хлопает в ладоши.

Я невольно вздрагиваю и едва не оседаю кулем на пол. Полковник едва заметно довольно усмехается в усы, потом подходит и сам снимает колпак с моей головы.

— Вот так. Так лучше, сто пятьдесят третий.

Это выглядит почти отеческой заботой. Сейчас он усадит меня на диван, укроет пледом и нальет чаю с малиной. Сказке так хочется верить, что голова начинает кружиться еще сильнее, и я прикусываю губу, чтобы боль разогнала туман в моих мыслях.

Он ставит стул перед столом и вальяжным светским жестом указывает на него:

— Садитесь, не стойте.

Я сажусь на край стула. Руки кладу на колени.

Он не спеша обходит стол и тоже опускается в кресло по другую сторону стола, прямо под картиной. Какая-то мысль вертится у меня в голове, но я никак не могу поймать ее. Словно бабочка, она бьется в плафон лампы, того и гляди, попадет в пламя и сгорит, как не было.

— Вы, должно быть, удивлены, — начинает полковник, и я сразу все понимаю: он не играет, он опасен и предупреждает, что хочет меня уничтожить. Он говорит мягко, негромко, но его слова летят в меня, точно камни: — Буду откровенен — я нечасто разговариваю с заключенными в своем кабинете. Должен признать, вы выделяетесь из всех. Ведь как построена система? В начале срока наказания Пентонвилль становится для заключенного чистилищем, а когда он явно становится на путь исправления, его переводят в более свободные условия. Система работает безукоризненно. Но случаются досадные сбои — вот как с вами.

Моран откидывается на спинку кресла, сцепляет руки в замок, смотрит в упор, простреливает мою голову взглядом... Я наполовину прикрываю глаза — я бы хотел вовсе закрыть их, но он сочтет это вызовом, а выдержать его взгляд я сейчас не в состоянии, потому что я боюсь, и глаза выдают мой страх.

— На меня оказывают давление, сто пятьдесят третий. Очень сильное давление, понуждают к нарушению правил, нарушению распорядка относительно всего одного заключенного. Мне это не нравится, потому что мне не нравится несправедливость. Вы ведь когда-то были своего рода слугой справедливости, сто пятьдесят третий? Тогда вы должны меня понять — никаких, слышите, никаких вольностей, никаких тайных внеурочных свиданий! Прошение о свидании в обычном порядке. Только так. Иначе о какой справедливости, и о каком исправлении может идти речь?
Вы, сто пятьдесят третий, насколько мне известно, за время пребывания у нас ни разу не приговаривались к розгам?

Я молчу, но не для того, чтобы его позлить — пытаюсь загнать охвативший меня ужас внутрь.

Он взрывается криком:

— Отвечать!

— Нет, сэр, — мой голос звучит беспомощно. Господи боже, как я ничтожен и жалок сейчас!

— Это хорошо, — он меня успокаивает, он меня жалеет, добрый полковник Моран. — Но все-таки вы знаете, что в исключительных случаях нарушения дисциплины мы вынуждены прибегать и к таким мерам?

— Да, сэр.

— Экзекуции проходят в специальной комнате под наблюдением врача и судебных приставов. Но наказываемые все равно иногда кричат. Вы ведь слышали их крики?

— Да, сэр.

И он молчит. Эта скотина молчит, держит паузу, как прима с Друри-лейн. Долгую, не меньше трех минут, паузу, в течение которой я успеваю покрыться холодным потом. Роба липнет к лопаткам, хочется пошевелиться, повести плечами, но мне каким-то немыслимым усилием удается сдержаться.

Только пальцы дрожат... Я пытаюсь незаметно вытереть о штаны вспотевшие ладони, но его глаза, словно дула ружей, моментально реагируют на движение: Моран хороший охотник, а я всего лишь дичь, поднятая из гнезда на крыло — ему и делать ничего не надо, только выстрелить вовремя.

— Помните об этом, сто пятьдесят третий, — наконец подводит он итог, и я готов упасть в обморок от облегчения. — Никаких нарушений обычного порядка, ни-ма-лей-ших! Вы под моим особым наблюдением!

На карниз окна снаружи садится маленькая птичка. Синица (parus major). Что-то там ковыряет маленьким острым клювом, стучит. Я кошу на нее глазами, не поворачивая головы, и меня отпускает. Я перевожу взгляд на полковника. Теперь без страха. Маленькая, живая, глупая птица. Спасительница!

Моран все-таки тоже замечает ее. Он встает, синица вспархивает, испуганная движением. Полковник открывает дверь и зовет надзирателя.

Я надеваю колпак, поднимаюсь со стула. Мое сердце колотится от радости и, Господи, как я ненавижу себя за эту радость!

Андерс грубо подталкивает меня в спину, когда ведет обратно в камеру. Но мне все равно, я готов бежать туда бегом.

Несмотря на потерянное время, норму работы мне никто не снизит — к концу дня у меня зудят руки и спину ломит от усталости, но я все-таки успеваю. И только после отбоя, когда проходит первое, самое острое наслаждение от ощущения вытянутого, расслабленного тела, когда мышцы перестают гудеть, я позволяю себе мысленно вернуться к разговору с Мораном. Мне все еще стыдно, но стыд мешает анализировать, поэтому я выгоняю его к чертовой матери. И почти тут же ловлю свою бабочку. Ну конечно, Грёз, «Разбитый кувшин»! Потерянная невинность! От радости я даже вскакиваю со своего жесткого ложа.

Но потом снова ложусь: ночные часы слишком драгоценны, чтобы тратить их на пустяки. Я поворачиваюсь к стене, и ощупью нахожу на ней, приблизительно на уровне лица, давным-давно выцарапанную ногтем литеру «М». Это моя нынешняя картотека. Прежде чем заснуть, я почти любовно провожу пальцем по ее сколам и выщербинам.

Урок седьмой.

Уотсон вспомнил, что его руки дрожали, когда он покупал билет на пароход Кале — Дувр, только когда родной берег Британии показался из-за завесы дождя. Его путь домой вообще был наполнен сумбурной чередой разрозненных воспоминаний о давно минувшем и совсем недавнем прошлом.
Он вспоминал свою свадьбу с Мэри, ее дрожащие розовые пальчики с новеньким кольцом и черные влажные глаза еврея Равена, потом память кидала его в то страшное лето 1891-го и он вспоминал, совсем некстати, какой чудесной была погода, как Мэри хотелось поехать к морю, или хотя бы куда-то в деревню, а он не мог, просто физически не мог уехать из Лондона, и торчал на Бейкер-стрит, мешал, отчаянно мешал Холмсу.
Все эти воспоминания путались, мешались в один пестрый клубок, но Уотсон сам удивлялся тому, как легко ему было наматывать на этот клубок все новые и новые нити.
«Наверное, — думал он, — со стороны это выглядит странно. Стоит на мокрой палубе без зонта вполне респектабельный джентельмен и вдруг как засмеется в голос. Стоит и хохочет! Такого и впрямь могут принять за сумасшедшего. А я просто вспомнил, как мы с Холмсом расследовали дело рыжего ростовщика, которого мошенники заставили переписывать Британскую энциклопедию».
Его и в самом деле не беспокоили внезапные воспоминания. Напротив, теперь он находил в них особую прелесть — во всех, даже в самых тяжелых.
Уотсон женился в 1888 году, очарованный чистотой и спокойным достоинством Мэри Морстен. По любви? О, тогда он не задумываясь отвечал «да», ни секунды не сомневаясь, что делает все правильно, и счастливы будут все: и он, и малышка Мэри, и даже Холмс.
— Вам тоже надо подыскать хорошую девушку, пора обзаводиться семьей, Холмс, — говорил он наставительно. Холмс только смеялся. Тогда в этом смехе Уотсон не чувствовал ничего... ничего из того, что там в действительности было.
Потом, когда стало ясно, что судебное разбирательство, инициированное Холмсом с целью разоблачения профессора Мориарти, оборачивается против него самого, когда стали всплывать на поверхность все ничтожные, не значимые, но такие интересные для публики подробности личной жизни Холмса, Уотсон спросил его, совершенно потрясенный не этими фактами — о них он частью был осведомлен, а частью догадывался:
— Холмс, помилуйте, но почему же вы не маскировались? Почему во всех этих... домах терпимости назывались подлинным именем?
Холмс тогда пожимал плечами и улыбался.
Он вообще улыбался все то лето. Его шельмовали в газетах — а он улыбался; Майкрофт кричал, что он опозорил семейное имя — Холмс улыбался; миссис Хадсон поджимала губы и ворчала вполголоса о том, что никогда бы не сдала квартиру, если бы знала — Холмс хлопал ее по плечу, словно старого приятеля, и улыбался.
Только в тот последний день...
Это было последнее заседание суда — все слова были сказаны, все свидетельства заслушаны. Майкрофт уговаривал Холмса бежать на континент.
— Вы поедете со мной, Уотсон? — спросил Холмс как-то неловко, не так, как спрашивал обычно: тоном не предполагающим отказа. — А, впрочем, о чем это я, не стоит бросать миссис Уотсон. Я никуда не поеду, Майкрофт.
Старший Холмс ответил тогда, ни на секунду не выходя из образа ледяной глыбы:
— Что ж, решать тебе, надеюсь, ты осознаешь последствия...
А потом спустился вниз, подождать Шерлока в экипаже.
— Все будет хорошо, Уотсон, вот увидите! — сказал Холмс, прощаясь. — Вы прогуляетесь с супругой и приедете сюда после обеда, и мы выпьем с вами кларета, чтобы отпраздновать окончание этой волынки.
— Вы действительно так уверены, Холмс? — спросил доктор. — Вам... не страшно?
— Верьте мне, Уотсон, всегда верьте мне! — ответил он и ушел на судебное заседание, с которого ему не суждено было выйти свободным.
Уотсон обещал Мэри отвезти ее погулять в ботанический сад, он столько раз нарушал обещания, данные жене, что в этот раз просто не мог...
К обеду он был уже на Бейкер-стрит, в нетерпении бегал по гостиной, прислушиваясь к шагам на лестнице, скрипу дверей, шороху колес проезжающих экипажей. Но вместо Холмса пришла только телеграмма от Майкрофта.


Все эти воспоминания были с Уотсоном и раньше. Но тогда они давили, разрывали голову и сердце своей непостижимой трагической предопределенностью, а теперь — стало легко. Легко и страшно.

Уотсон вспомнил еще, что как-то в детстве ему нужно было удалить больной зуб. Челюсть ломило, но аптекарь и его инструменты казались страшнее боли. Живот сводило, мать грозилась ремнем, но справился маленький Джон только когда вдруг представил, что завтра, уже после того, как с зубом будет покончено, он пойдет на рыбалку со старшим братом и тот даст ему подсечь самую большую рыбину, а вечером мать напечет картошки, изжарит рыбу, которую они поймают, и они будут сидеть все вместе и есть рассыпчатую картошку с крупной солью... Страх перед клещами аптекаря не прошел, но стало вот так же — легко.

Дорога от Дувра до Лондона, от вокзала до Бейкер-стрит, под проливным дождем, без плаща и зонта — была вдвое короче и радостнее, чем весь его «отпуск» во Франции.

Миссис Хадсон едва не потеряла своей подлинно викторианской выдержки, когда он ввалился в таком виде на кухню и обнял ее, не обращая внимания на потоки воды.

— Что ж, — сказала она, когда он выпустил ее и смеясь, сам не зная чему, стал стаскивать с себя раскисший пиджак, — и правильно.

Она не стала уточнять, что именно заслужило ее одобрение — просто пошла растапливать бойлер, чтобы согреть воды для ванны.

Уотсон вымылся и с удовольствием выпил чаю с бутербродами, прямо на кухне, потому что гостиная и комнаты были совершенно выстужены.

— Я растоплю камин в вашей спальне, доктор, — сказала миссис Хадсон, довольно щуря глаза, и ушла наверх.

Уотсон сидел за кухонным столом, в халате, тапочках и пледе и смотрел на огонь, шумящий в плите.

Здесь пахло углем и постным маслом, и немного имбирем в чае. Уотсону было не просто хорошо сидеть тут — он был почти счастлив. И он впервые за полтора года не чувствовал вины за то, что ему хорошо, а Мэри умерла, а Холмс...

Он отхлебнул сладкого чая и закрыл глаза.

И тут же понял, что все это время, весь свой обратный путь домой, он сочинял одно письмо. Просто оно мелькало у него в голове мозаикой картинок, и только теперь вылилось в слова.

«Дорогой мой! Позвольте мне быть непоследовательным и неожиданным, а также совершенно нелогичным, это мне присуще и от природы, и по роду моей деятельности — ведь я сочинитель историй. Так вот, следуя ветреной непоследовательности, вопреки всем моим словам, не раз сказанным вам раньше, я твердо заявляю теперь, что люблю вас.
Больше всего на свете мне хочется сказать эти слова, глядя в ваши удивительные глаза. И хотя это пока невозможно, тот день, когда я все-таки сделаю это, непременно настанет. Он взойдет над нами, как новое светило, как звезда, возвещающая о наступлении новых времен. Это так же неотвратимо, как наступление рождества.
Я не хочу думать о прошлом. Хотя я ни на секунду не забываю, не забуду никогда, сколько страданий я вольно или невольно причинил вам. Если бы казни исправляли содеянное, я бы с радостью взошел на эшафот.
Я не хочу думать и о будущем, о том, что будет после. Быть может, вы не поверите мне, и отвернетесь от меня, как от Иуды. Пусть будет так, хотя мне изо всех сил хочется оказаться всего лишь Петром.
Я думаю только о том самом дне, когда я увижу вас перед собой — только вас, дорогой мой Шерлок Холмс, — не джентельмена, не детектива и уж, конечно, не заключенного — вас, ваши глаза, вашу снисходительную улыбку, вашу катастрофически тощую, но все-таки прекрасную фигуру. Я увижу вас и скажу вам о своей любви.
Все остальное — не имеет значения».