- Сэр, не могли бы вы… - начал я раздражённо и обернулся. – Ба! Стэмфорд!
Он был моим фельдшером в госпитале, а сейчас, судя по важному виду, костюму с иголочки и намечающемуся брюшку, выбился в доктора. Мы пожали друг другу руки и решили позавтракать вместе, отправившись в небольшой ресторанчик на Хай-Холборн. В кэбе я коротко рассказал приятелю о своих злоключениях, получив немалое удовольствие от искреннего интереса и сочувствия с его стороны.
- И что вы собираетесь делать? – поинтересовался он.
- Для начала мне нужно найти пристойное жильё с кем-то на паях. Но сосед – это всегда лотерея. Никогда не знаешь, кто попадётся. Пока что ни объявления, ни два знакомства не принесли нужного результата.
Стэмфорд задумался.
- У меня есть знакомый, который у нас частенько ошивается в лаборатории. Странный малый, но, несомненно, порядочный человек, из хорошей семьи. Закончил Кембридж.
- И какой факультет?
- Не знаю. Откровенно говоря, я не совсем понимаю, чего он хочет добиться в жизни, этот Шерлок Холмс.
- Какое редкое имя.
- Да уж. Мне кажется, по образованию он юрист, но практика его не привлекает. Зато он первоклассный химик и хорошо разбирается в анатомии.
- Пошёл не по той стезе?
Стэмфорд пожал плечами.
- Из него не так просто вытянуть о себе хоть что-то. Холмс скрытен и не очень-то общителен. Недавно он пожаловался мне, что подыскал хорошую квартиру, но она ему не по карману. Хотите, я вас с ним познакомлю?
- Пожалуй, - согласился я, думая, что время мне всё равно девать некуда, а кто знает – вдруг это подходящий для меня вариант?
После завтрака мы отправились в госпиталь. Стэмфорд, видимо, подумал, что я уж очень охотно согласился на знакомство, потому решил добавить и чего-нибудь компрометирующего в портрет Шерлока Холмса. Особенно меня позабавило упоминание о том, что тот колотит палкой трупы в анатомичке, чтобы проверить, образуются ли синяки после смерти. На мой взгляд, такое странное занятие как раз говорило об увлечении медициной, хотя Стэмфорд это упорно отрицал.
Шерлока Холмса мы нашли в лаборатории. Чуть только захлопнулась дверь, как он бросился к нам навстречу, сияя, как новенькая гинея. Ошеломлённый напором и силой рукопожатия, я терпеливо и не без интереса выслушал его речь о новом реактиве, который мог обнаружить гемоглобин при самом ничтожном процентном содержании крови. Надо сказать, что сам опыт был довольно впечатляющ, что уж тут. Хотя я никогда не интересовался судебной медициной, которая у нас всё ещё находилась в зачаточном состоянии, идея по применению этого реактива показалась мне вполне резонной. Слушая, как мистер Холмс сыплет примерами из уголовной хроники, я наконец-то смог его рассмотреть. Он явно был моложе меня, но не настолько, чтобы до сих пор находиться в свободном плаванье и не озаботиться поиском постоянного занятия. Говоря с ним, я вынужден был немного задирать голову, глядя на резкие черты лица, сейчас озарённые энтузиазмом и даже казавшиеся привлекательными. Судя по решительному подбородку, воли Холмсу было не занимать. Каштановые волосы он зачёсывал назад, открывая высокий лоб мыслителя. Его, конечно, нельзя было назвать красавцем, но он производил приятное впечатление своей подтянутостью и осанкой, хотя у высоких людей зачастую вырабатывается привычка сутулиться.
- Холмс, это всё, конечно, очень интересно, - прервал его Стэмфорд, - но мы пришли по делу.
- Разумеется. - Он был немного разочарован. – Отставной хирург, только что из Афганистана, ищете недорогое жильё, верно?
- Как вы узнали? – искренне поразился я.
- Это пустяки. Я подыскал довольно милую квартиру на Бейкер-стрит. Хозяйка – вдова средних лет и для шотландки запрашивает вполне по-божески.
Я усмехнулся.
- Что ж, я согласен посмотреть на жильё. – Мне терять особо было нечего, а Шерлок Холмс показался любопытным малым.
Тот ещё раз окинул меня цепким взглядом.
- Вы курите крепкий табак. Тем лучше. Я тоже завзятый курильщик. Но как вы относитесь к музыке? Иногда я играю на скрипке.
Какой разносторонне одарённый человек.
- Надеюсь, хорошо? – спросил я с улыбкой. – У меня расшатаны нервы после Афганистана, как вы справедливо заметили.
Он только кивнул и что-то неопределенно хмыкнул.
- Тогда встретимся завтра? Скажем, в полдень. Вас это устроит, доктор Уотсон?
- Вполне, - легко согласился я, пообещав заехать за ним в госпиталь.
Когда мы вышли из лаборатории, я спросил Стэмфорда почти с детским любопытством:
- Скажите, а как он узнал, что я приехал из Афганистана?
- То-то и оно. Он видит всех насквозь. Иногда это ужасно раздражает, но многие бы с удовольствием узнали, как он до всего допытывается.
Это было необычно, интересно и даже захватывающе, так что на другой день, подстёгиваемый азартом, я приехал за Холмсом раньше назначенного времени. Он просил меня немного подождать, и, усевшись на стул, я наблюдал, как мой новый знакомый проводит какие-то непонятные и довольно вонючие опыты. Движения его пальцев были точными и выверенными. Я поразился, насколько деликатно он обращается с предметами и какой порядок у него на лабораторном столе. Подумалось, что придётся немного последить за собой – жить с таким аккуратистом под одной крышей мне будет нелегко. Одежда Холмса тоже наводила на мысль о его исключительной аккуратности. Конечно, работая, он снял галстук, и расстегнул белоснежный воротничок, открывая жилистую и крепкую шею. Жилет сидел идеально, а пиджак, висевший на спинке стула поодаль, на мой вкус был даже слишком элегантен. Кажется, Холмс совсем забыл о моём присутствии. Ожидая результата опыта, он отошёл от стола, достал из кармана пиджака портсигар и закурил папиросу, поглядывая на свои реторты и колбы с таким видом, словно рассматривал произведение искусства. На его лице появилось почти мечтательное выражение.
- Потерпите, доктор, - сказал он неожиданно, - полдень ещё не наступил.
Посмотрев на меня, он улыбнулся.
- Как точно вы отмеряете время, - заметил я, невольно улыбнувшись в ответ.
- Привычка.
Наконец, он собрал выделившуюся прозрачную жидкость в пузырёк, заткнул его пробкой и запер в шкаф, потом отключил горелку, оставил инструкции лаборанту, надел свой щегольской пиджак и повязал галстук. И тут наши часы почти одновременно прозвонили полдень. Мы рассмеялись и отправились смотреть квартиру.

Я не ожидал, что она окажется такой уютной и комфортабельной. Просторная гостиная с эркером, в котором помещался обеденный стол, а у второго окна – письменный; две удобных спальни – мы сошлись на том, что я займу ту, что выше этажом. Холмс сослался на то, что иногда засиживается допоздна за опытами. Разумеется, вдыхать химикалии мне не хотелось, но в результате я ничуть не прогадал – мне никогда не нравились узкие комнаты.
Когда я узнал о сумме, что причиталась с меня, то заподозрил хозяйку в склонности к филантропии, и поспешил заверить, что меня всё устраивает. Мы заключили договор о найме, и в тот же вечер я перевёз свои немудреные пожитки. Холмс появился на Бейкер-стрит утром. Ему пришлось отлучаться, чтобы проследить за доставкой ящиков, где, как потом выяснилось, находились химические приборы. Я совершенно не был против того, что он устроил себе уголок для опытов и занял один из шкафов под все эти пузырьки и колбы. Пару дней мы обживались, пристраивая каждую вещь на лучшее для неё место. Несколько весёлых минут доставила мне медвежья шкура, которую Холмс поместил у камина между креслами. Как он сказал, это то немногое, что осталось от вещей из родительского имения, проданного после смерти отца. Выходило, что мой компаньон так же одинок, как и я.

Прожив с Холмсом несколько дней в одной квартире, я убедился, что мои опасения насчёт его аккуратности были преждевременными. И хотя он был чистоплотен, как кот, всегда выбрит, элегантен и подтянут, но вокруг себя он постепенно создавал то, что принято называть художественным беспорядком. Единственным местом, где всё стояло на своих местах, был его химический уголок. У него имелась склонность к некоторой театральщине – взять, например, привычку держать табак в носке персидской туфли и прикалывать кинжалом к каминной полке письма, на которые он собирался отвечать. Он зачем-то собирал вырезки из газет, аккуратно вклеивая их в альбомы, но сами газеты убрать забывал, и мне приходилось спрашивать, можно ли их сжечь в камине, или они ещё нужны. При этом Холмс смотрел на обрезки с таким беспокойством, словно я собирался спалить какой-нибудь деловой документ.

Иногда я виделся с компаньоном только за обедом, замечая у него временами странное отсутствие аппетита. У Холмса случались периоды полнейшей апатии, он лежал, почти не шевелясь на диване, становясь ещё одним предметом мебели. Добиться от него и пары слов в такие дни было нелегко. Зато, когда чёрная меланхолия отступала, на него накатывала разговорчивость, почти болтливость. Беседы на самые разные темы случались довольно занимательные. Правда, меня не покидала мысль, что временами Холмс меня просто разыгрывает. Не может быть, чтобы человек ничего не знал о системе Коперника, к примеру, хотя я вполне мог поверить, что среди англичан попадаются такие, которые вообще полные профаны в садоводстве. Я не замечал, чтобы Холмс читал беллетристику. Если и заставал его с книгой в руках, то это оказывался какой-нибудь очередной труд по химии или почвоведению. Львиную долю места в его книжном шкафу занимали толстые справочники и словари по самым разным темам, включая и почему-то справочник пэров Англии.

Что касается скрипки, иногда я просыпался посреди ночи от странных звуков, доносящихся из гостиной. Их вряд ли можно было назвать музыкой. Но я не мог не отметить, что звук из терзаемого инструмента извлекается чистый. Я мог поверить словам Холмса, что эти кошачьи завывания помогают ему думать, но мне они определённо мешали спать.
- Скажите, - не выдержал я однажды утром, - а вы можете сыграть какую-нибудь скрипичную пьесу?
- Что вы предпочитаете?
Вот даже как…
- Я не особый знаток музыки, но мне по душе Мендельсон, например.
- Да вы романтик, доктор, - хмыкнул Холмс, пристраивая скрипку на плече.
Я не успел настроиться, как он тут же заиграл одну из «Песен без слов», и я замер на краю кресла, глядя на него даже не с удивлением, а с потрясением. И любитель может отличить хорошую игру от плохой. Насколько хватало моих скромных познаний, звук был выше всяких похвал, да к тому же Холмс играл с большим чувством, не переходя ту тонкую грань, за которой начинается ненужная сентиментальщина.
- О, это великолепно! – воскликнул я, когда он кончил.
- Вы думаете? – бросил он небрежно, но всё же довольно улыбнулся.
Я уже заметил в нём эту чувствительность к похвалам, но мне никогда не составит труда отдать должное чужому талант, если он того заслуживает.
- Несомненно, Холмс!
Он не перестал играть по ночам – он только стал разбавлять свои концерты чем-то… более традиционным. И порой под романтические всхлипывания скрипки мне даже удавалось заснуть.
Несомненно, Холмс чем-то всё же зарабатывал на жизнь. К нему приходили клиенты – причём из самых разных слоёв общества. Он сам назвал их клиентами, но я не решился спросить, по какому поводу они его посещают. На то время, пока он бывал занят, я уходил в клуб, или, если час был поздним, а случалось и такое, просто поднимался к себе, спеша поскорее заснуть, иначе меня опять мог потревожить концерт для скрипки соло.

Удивительно - наша хозяйка, миссис Хадсон, относилась к странным привычкам своего второго постояльца очень терпеливо, я бы даже сказал – стоически. В отношении её Холмс как-то очень быстро занял положение домашнего тирана. Он запрещал трогать свои вещи, и поэтому у нас в гостиной часть поверхностей была покрыта пылью, а то, что принадлежало мне, поддерживалось в чистоте. Спальня Холмса, разумеется, убиралась и проветривалась: эксцентричность – это одно, а гигиена – совсем иное. Миссис Хадсон крайне огорчало, когда мой сосед отказывался от ужина – и вовсе не потому, что её кухарка плохо готовила. Поэтому хозяйка обратила свой взор на меня, посчитав, видимо, страдальцем, которого просто необходимо как следует кормить.
У миссис Хадсон, насколько я успел узнать, не было детей, но зато она часто навещала своих племянниц. Будь наша хозяйка старше, я бы подумал, что в двух одиноких и ещё молодых мужчинах она обрела своеобразную замену сыновьям, но по возрасту она нам годилась разве что в тётушки.

Пожив немного в режиме экономии, весной я почувствовал настоятельную потребность попытать счастья на первых скачках в Аскоте.
С утра я достал свою чековую книжку, с намерением обналичить некоторую сумму, когда услышал язвительный голос Холмса:
- На вашем месте, доктор, я бы воздержался от ставок в этот раз. Прогнозы самые противоречивые.
- Откуда вы знаете, что я собирался играть на скачках? – Надеюсь, мне удалось прикинуться обиженным праведником.
- Вы уже не первый день покупаете спортивный вестник и изучаете расписание бегов. При этом вы откладывали газету со вздохом сожаления, а когда сейчас достали чековую книжку, то пальцы ваши слегка подрагивали.
- Вы очень наблюдательны, - должен был согласиться я.
- Это более чем просто, - ответил он небрежно.
- Но с Афганистаном было сложнее? Как вы догадались, я так и не спросил?
- Я не гадал. Военного узнать довольно легко: выправка, привычка засовывать платок за обшлаг рукава, форма усов. При этом не вызывало сомнений, что вы медик, да и Стэмфорд представил вас как своего старого приятеля. Вы не осматривались в лаборатории – там всё оказалось вам знакомым. Загар, при этом изможденный вид… Я просто сложил два и два, а если вспомнить, где недавно наши войска вели кровопролитные бои… - Холмс пожал плечами.
- Что ж, это вполне логично звучит.
Он рассмеялся.
- Каждый род занятий откладывает на человеке свой отпечаток. Форма рук, следы на одежде от постоянного соприкосновения с предметами, запахи, пятна, профессиональная деформация тела.
Отложив чековую книжку, я сел в кресло.
- Это, конечно, очень похвальная наблюдательность, но вы пользуетесь ей не только, чтобы удивлять собеседников при первом знакомстве?
- Разумеется, нет. Это часть моей профессии.
Тут он извлёк из ящика секретера визитку и протянул её мне. «Шерлок Холмс, детектив-консультант», - прочёл я.
- Частный сыщик?
- Консультант, - терпеливо повторил он. – Вы сами видели: ко мне ходят клиенты. Чаще всего по рекомендациям, правда. Практика у меня пока что не сликом велика. Но официальные сыщики ко мне тоже обращаются за советом.
- Инспектора? – не поверил я.
Холмс кивнул.
- Они хорошо ловят воров, когда на их же глазах совершается кража, и раскрывают мелкие бытовые преступления. На что-то большее у них не хватает ни знаний, ни ума.
Я только хмыкнул в ответ на это хвастливое заявление.
- Доктор, если хотите, я могу дать вам возможность убедиться самому, что в моих словах нет никакого преувеличения, - ответил Холмс на моё хмыканье.
- С удовольствием.
- А пока что я предлагаю беспроигрышный вариант, если уж вам так нравится делать ставки. Я приглашаю вас с собой в клуб. У меня дуэль, - сказал Холмс, вскакивая и потягиваясь.
- Дуэль? – удивился я.
- На шпагах, дорогой доктор!
- О! – я не ожидал такого поворота событий. – А я уже думал, что вы проигнорировали и спорт вкупе с садоводством.
Он весело усмехнулся.
- Нет, что вы, просто в отличие от вас, любящего командные игры, я предпочитаю поединки. Фехтование для меня просто развлечение, а вот что касается бокса, то когда-то мне всерьёз советовали подумать о карьере профессионала.
Я уже успел убедиться, что дар скрипача – не выдумка. Оставалось убедиться в наличии у Холмса и других любительских талантов.
- То есть вы предлагаете поставить на вас?
- Разумеется. И у вас есть шанс отхватить пусть и небольшой, но всё же куш.
- И сколько вы мне посоветуете поставить? – осведомился я, чувствуя всё нарастающее возбуждение игрока.
- Десять фунтов. В случае чего я вам их верну. Но, думаю, победа будет за мной.
В клубе Холмс, кажется, был частым гостем. Он познакомил меня со своим соперником, мистером Кавендишем, в миру – одним из служащих казначейства. Молодой усатый красавец крепко пожал мне руку и посетовал, что мне придётся расстаться со своими деньгами. Холмс только усмехнулся.
Сегодня устраивали клубные поединки, так что мне пришлось ждать, когда наступит очередь моего соседа. В фехтовании я мало что понимал, но ко времени появления на дорожке Холмса уже немного разобрался и освежил в памяти то немногое, что знал о нём. Бойцы двигались иногда так быстро, что я удивлялся, когда оказывалось, что укол нанёс совсем не тот, кто бросался в атаку.
Я начинал понимать такой странный выбор видов спорта Холмсом. Фехтование давало ловкость и быстроту движений, которые могли очень пригодиться на ринге.

Наконец подошла очередь моего компаньона и мистера Кавендиша. Я приободрился и приготовился наблюдать. Насколько я понял, заметная разница в росте должна была мешать обоим. Поначалу схватка шла с переменным успехом. Кавендиш не позволял сделать бой ближним – длина руки Холмса превосходила длину его руки, и он держал соперника на расстоянии. Уколы были одиночными, и успех переходил от одного спортсмена к другому. Нельзя сказать, что Холмс был хладнокровен. Один раз он в сердцах даже рассёк воздух шпагой, отходя на позицию. И всё же … всё же он был хорош. Даже если мои десять фунтов плакали, я ничуть не пожалел ни о деньгах, ни о потраченном времени. Позволив мыслям уйти немного не в том направлении, наблюдая за лёгкостью его движений и откуда-то взявшимся темпераментом, я упустил момент, когда зрители зашумели и зааплодировали. На сей раз очко досталось Холмсу, хотя мне показалось, что это Кавендиш его задел.
Наверное, у меня был озадаченный вид, потому что джентльмен, стоящий рядом, пояснил:
- Мистер Холмс применил атаку с финтом.
Ещё бы я понимал, что это значит, но всё же кивнул.
- А теперь ложный батман.
Я уж не знаю, каким там был батман, но только соперники разошлись не на шутку, и Кавендиш даже один раз поскользнулся и упал, причём Холмс тут же отскочил назад и поднял острие шпаги вверх. К концу боя я почти ощутил, как мой бумажник приятно тяжелеет.
Когда победа были присуждена Холмсу, он снял маску и поклонился зрителям, а потом пожал противнику руку и направился в мою сторону. Обычно бледные щёки его раскраснелись и на лоб свешивались пряди волос. Он довольно улыбался.
- Это было впечатляюще, - признался я, отвечая на его рукопожатие.
- Как видите, я не ошибся в прогнозах, хотя мне пришлось и нелегко.
- Как насчёт ужина по случаю победы? – предложил я. – Тем более, что деньги на меня свалились с неба.
- Что ж, - усмехнулся Холмс, - предлагаю Симпсона.
- Всё для победителя, - рассмеялся я.
Когда я зашёл в раздевалку, Холмс уже вымылся, надел брюки и как раз облачался в рубашку.
- Боже мой, - сказал я, увидев на его теле свежие синяки, - а мне казалось, что нагрудник хорошо защищает.
- Уколы всё равно достаточно сильные, как видите.
- А… - начал я, заметил на его левой руке следы совсем не от шпаги, а что-то, что показалось мне похожим на точки от инъекций.
Холмс поспешил надеть рубашку, и перебил меня:
- Вы уже получили свой выигрыш?
- Ну, разумеется, - я похлопал себя по нагрудному карману.
- Ах, доктор, как же вы азартны, - усмехнулся Холмс, - а с первого взгляда и не скажешь.
Он кончил одеваться, мы покинули клуб и отправились к Симпсону. Мы выбрали столик у большого окна, хорошо пообедали. На этот раз Холмс на аппетит не жаловался и пребывал в радужном настроении, а я всё время думал о точках на его предплечье. Неужели он колет какой-то препарат? Судя по их расположению, инъекции были подкожными. Но я пока что не имел прав задавать лишние вопросы.
- И часто вы бываете в клубе? – спросил я, когда мы ехали домой.
Холмс насмешливо улыбнулся и вопросительно посмотрел на меня.
- Нет-нет, я вовсе не собираюсь обогащаться за ваш счёт, - усмехнулся я.
- Время от времени я там бываю. Но я лентяй и не люблю тренировки ради тренировок. Иногда мне приходится и побегать, решая проблемы клиентов.
- Иногда? – переспросил я.
- Бывает, что дело такое простенькое, что я тут же даю ответ. Есть вопросы, с которыми в полицию не обратишься. Семейные дела, например.
Но первым расследованием Шерлока Холмса, в котором мне довелось участвовать, было таинственное убийство на Лористон-Гарденс. Захватывающая история, которую я потом изложил в виде довольно слабой (признаю) повести «Этюд в багровых тонах». Холмс не возражал против публикации, но советовал убрать вставную новеллу о мормонах, тем более что я дал волю фантазии, хотя история в общих чертах правдива. Холмс разыскал друга Джеферсона Хоупа – того самого актёра, что так ловко провёл нас. Молодой человек вкратце пересказал мне то, что слышал от покойного. В моём изложении история вышла похожей на мелодраму, и я готов был согласиться с Холмсом, что лучше её не публиковать. Издателям объём моей повести показался маленьким, и мормонов пришлось оставить. Холмс ворчал, что я неисправимый романтик и мне бы только дамские романы писать. Ворчал он, впрочем, не всерьёз, потому что после того, как публика ознакомилась с моим сочинением, количество клиентов на Бейкер-стрит возросло.


Шерлок Холмс
Не могу сказать, что квартира на Монтегю-сквер меня не устраивала. Вполне устраивала, что бы там не говорил Майкрофт. В его словах, разумеется, присутствовала логика – как практикующему врачу необходимо иметь приличный кабинет, дабы производить на пациентов благоприятное впечатление, так и мне пора было менять жильё, если я хотел расширять круг клиентов. Брат-то и рекомендовал мне квартиру на Бейкер-стрит и даже предлагал помочь первое время с оплатой, пока у меня не наладятся дела, от чего я решительно отказался. Тогда он посоветовал прибегнуть к проверенному способу – найти соседа. При этих словах он мило улыбнулся.
В своей крепости я хочу жить по своим правилам, и если с хозяйкой я бы ещё поладил, то сосед – другое дело. Менять привычки ради кого бы то ни было я не собирался, но и безалаберного шумного типа я тоже терпеть не стал бы. Золотую середину найти труднее всего. Эти размышления так отвлекали от дел, что я даже поделился своей проблемой со Стэмфордом, когда тот заглянул в лабораторию, чтобы полюбопытствовать, что я тут делаю, когда весь город веселится.
На другой день, когда я только что закончил испытание реактива, собираясь уже, подобно Архимеду, пробежаться по госпиталю в поисках несчастного, на кого бы я мог обрушить свою радость, этот малый ввёл в лабораторию молодого военного врача, только что вернувшегося из Афганистана. Я не медик, но хромота и то, как он держал левую руку, - всё это говорило о ранении. Я бы ещё добавил какое-то заболевание. Не исключено, что тиф.
Джон Уотсон – так представил его Стэмфорд. Они пришли вовремя, избавив меня от длительного поиска жертвы, но доктор стоически выдержал мои объяснения и неумеренные восторги. И готов поклясться, он даже что-то понял, особенно в той части, которая касалась практического применения реактива.
В числе своих недостатков доктор упомянул лень и привычку поздно вставать, что меня очень устроило, потому что давало свободу утром, а также расстроенные нервы – даже вспыльчивость. Готов был поверить на слово, но мне редко приходилось встречать такой спокойный и внимательный взгляд.
Единственное, что меня немного смутило в докторе, - он был мужчиной в моём вкусе. Но типаж этот достаточно распространён среди британцев – средний рост, статный, русые волосы, усы, приятная, но не особо выдающаяся внешность. И не скажу, что на любого такого мужчину я готов обратить внимание.
Конечно, он согласился посмотреть комнаты – ему, как и мне, было нечего терять.
Вернувшись домой, я с досадой взглянул на ящики, куда собирался упаковывать книги, но потом махнул рукой – вполне возможно, что завтра дело расстроится. Вечер я потратил на изучение недавно обретённого сокровища – партитуры генделевского «Амадиса Гальского». Мой последний учитель не был особо выдающимся скрипачом, но прекрасно владел искусством транскрипции, чтения партитур и замечательно разбирался в полифонии – я с жадностью поглотил все те знания, что он мог дать мне в этих областях.
Я погрузился в мир воображаемых, но не менее понятных и трогающих душу звуков, намечая себе мелодии, которые мог бы переложить для скрипки, и совершенно забыл обо всём.
Когда моя квартирная хозяйка зашла спросить, намерен ли я, наконец, поужинать, она застала в гостиной сбежавшего из Бедлама пациента, расхаживающего по комнате с нотами, размахивающего рукой, бормочущего себе что-то под нос и забывающем утереть слёзы, но при этом ловко обходящего ящики.
- Вижу, что не будете, - проворчала она, поспешив закрыть дверь.
Квартира на Бейкер-стрит имела и те преимущества, что находилась в конце дома – в этом я ещё раз убедился, услышав ночью стук в стену и вспомнив о забытой сурдинке.
На завтра доктор приехал чуть раньше и ожидал, пока я закончу возиться с алкалоидом. Он наблюдал за мной, но его взгляд не раздражал. Человек умеет терпеливо ждать – похвальное качество. И умеет быть незаметным – тоже похвально, хотя и немного печально.
Часы. Старые, дорогие, крышка исцарапана. Младший сын, выходит, как и я. Пока память об отце добралась до Джона Уотсона, брат успел приложить к ней трясущуюся руку пьяницы.
Мы приехали на Бейкер-стрит и доктор осмотрел комнаты. Ему, конечно, с больной ногой удобнее было бы занять спальню на втором этаже, но если он по утрам любил поспать, то я мог потревожить его хождением по гостиной. Он легко согласился с моими доводами, да и размеры спальни этажом выше ему больше приглянулись. Доктор вообще очень старался быть дружелюбным и в меру открытым, но, кажется, он собирался просто забиться в более дешёвую и удобную берлогу и уныло прозябать там.
Мы распрощались с Уотсоном, и я отправил Майкрофту телеграмму в клуб – с сообщением о смене адреса. «Приезжай. Ужин в шесть. Разговор» - ответ застал меня за увязыванием третьей стопки книг. С братом я редко спорил – тем более по мелочам. Собравшись, я отправился на Пелл-Мелл.
Майкрофт ожидал меня в комнате для посетителей, которая называлась так, конечно, условно. Её стоило бы назвать – комната для гостей учредителя клуба, хотя формально учредителей было трое. Конечно, среди посетителей и членов этого благословенного богом, а также короной, заведения встречались и самые обычные люди – любители тишины и покоя. Они являли собой ту ширму, за которой вершились совсем иные дела.
- Здравствуй, Шерлок, - брат приветливо пожал мне руку, но тут же прибавил, - четыре минуты.
- Вини в этом почту, а не меня, - возразил я на его упрёк в опоздании.
- Поверю, - ответил он, приглашая меня к накрытому столу.
Уклониться от приглашения брата было невозможно. С тех пор, как я обосновался в Лондоне, он ставил своей первейшей задачей при наших встречах – заставить меня что-нибудь съесть. Иногда это превращалось в настоящее наказание, но сегодня я сел за стол даже с удовольствием.
Что и говорить, кухня в «Диогене» отменная, вина прекрасные. По традиции, опять же установленной братом, мы не говорили за ужином о делах. И только, сидя в креслах и куря сигары, вернулись к переменам в моей жизни. Довольно незначительным переменам, так что я удивился, зачем Майкрофту понадобилось приглашать меня к себе.
- И что за сосед? – поинтересовался он.
- Доктор Джон Уотсон, отставной армейский хирург, служил в Афганистане, был ранен, перенёс ещё какую-то тяжёлую инфекционную болезнь – тиф, вероятнее всего. Примерно моих лет, одинок, семьи нет. Старший брат, судя по состоянию фамильных часов, страдал запоями и подорвал своё здоровье. Как говорит о себе сам доктор, он ленив, но скорее всего, просто пал духом и потерял интерес к жизни. Дальше всё уже из области предположений – знакомство слишком короткое, чтобы делать твёрдые выводы. Доктор, несомненно, не глуп, любопытен, ему интересно всё новое и необычное.
- Думаю, что новое и необычное у него теперь будет перед глазами, - хмыкнул Майкрофт.
Я усмехнулся и ничего на это не ответил.
- Надеюсь, ты не испугаешь милейшего доктора своими привычками в первую же неделю, - прибавил брат.
- Майкрофт, а я и не говорил, что он милейший доктор.
- Разве? – Он рассмеялся, а я нахмурился. – Полно, Шерлок. – Майкрофт достал из внутреннего кармана сюртука конверт и протянул его мне. - Думаю, содержание письма покажется тебе интересным.
Пробежав пару строчек, я почувствовал сначала радость, а потом разочарование.
- Этим нельзя воспользоваться, - промолвил я.
- Ты торопишься. Перечитай ещё раз - внимательнее.
- Ты имеешь в виду вот это? «Не далее, как вчера, я видел его в обществе…» и так далее? Что ж, это хорошая подсказка.
- Она сэкономит тебе время, - милостиво кивнул Майкрофт.
Я не стал спрашивать, каким образом он достал чужое письмо, но, вероятно, оно сегодня же вернётся к владельцу. О человеке, упомянутом в письме, я не знал, а он бы мог стать ценным источником информации по делу, которое я тогда расследовал.
- Спасибо, - я с улыбкой вернул письмо брату.
- Не за что, мой мальчик. А теперь не смею тебя больше задерживать. Упаковывать вещи – занятие утомительное.

***

Первую неделю я старался держаться в рамках приличий, и мы почти не виделись с Уотсоном, разве что изредка за обедом. Кроме того, у меня было много работы, но когда расследование завершилось и опять образовалась пустота, я захандрил. Отвлекаться на исследования и сбор материала не всегда получалось. Так что я вернулся к одной из своих вредных привычек, и доктор был поражён моей общительностью и разговорчивостью, а потом, кажется, удивлён тем, как внезапно сменилось у меня настроение. Решив, что не стоит мелькать у него перед глазами, я следующие два дня отлёживался у себя в спальне, немного облегчив состояние морфием.
Когда я почувствовал себя лучше и после полудня появился в гостиной в отсутствии соседа, чтобы разобрать, наконец, почту, я заметил на письменном столе позабытую Уотсоном записную книжку, с торчащим из неё листом бумаги. Любопытство – один из многочисленных моих пороков. Отметив место, куда был вложен лист, я извлёк его и развернул, прочитав в самом верху «Шерлок Холмс – его возможности». Кажется, за прошедшую неделю я наговорил доктору много глупостей. Вернув листок на место, я дал себе зарок быть немного осторожнее с Уотсоном. У меня сложилось впечатление, что он не слишком-то интересуется моей скромной персоной. А он уже составляет реестры. Увидев в графе «астрономия» странный комментарий, я не мог вспомнить, что же такого наговорил доктору о системе Коперника? Судя по другим пунктам, мы говорили о ядах, о почвах и о взрывчатых веществах. А что касается литературы, то я не мог удержаться от того, чтобы не подразнить Уотсона следующие дни, пряча за трудом по химии томик переводов восточной поэзии.
Февраль выдался удачным – работы прибавилось, и порой доктор лицезрел моих клиентов, причём из самых разных слоёв общества. Услышав, что это именно клиенты, он не задавал никаких вопросов, любезно предоставляя в моё пользование гостиную. Это было очень мило, но всё же я чувствовал некоторую досаду. Я видел, что Уотсону любопытно, но он упрямо проявлял истинно английскую деликатность. Но не говорить же ему, в самом деле: «Дорогой доктор, я вижу, как вам чертовски скучно и нечем себя занять. Не хотите ли принять участие в маленьком приключении на почве частного сыска?»
Хотя бы в одной области я произвёл на доктора впечатление. Ему понравилась моя игра, хотя он, конечно, и дилетант, но зато оказалось, что он способен чувствовать музыку. И пусть поход в оперу не удался – доктор мужественно боролся со сном, зато, когда я пригласил его на симфонический концерт, он остался доволен. Что ж, это внесло какое-то разнообразие в наш холостяцкий быт.
С весной доктор ожил, и в нём проснулась доселе незнакомая мне черта – он оказался страстным игроком. Зная по себе, что иногда легче поддаться соблазну, чем бороться с ним, я пригласил его в клуб. Когда по окончании поединка Уотсон поздравлял меня, я неожиданно отметил в себе желание удивлять его и дальше. Мне нередко приходится выслушивать комплименты в свой адрес. Чаще всего восторгаются и благодарят клиенты, но не всегда – порой мне приходится рассказывать им такое, что они предпочитают забыть, что когда-либо обращались ко мне. Бравые наши инспектора скрепя сердце зовут на помощь. Первое время меня забавляло, как они переходят с презрения к подобострастию и заискиванию, но потом наскучило.
Уотсону же от меня не было нужно ровным счётом ничего. Потому его похвала и восторги были искренними и выдавали разве что зарождающееся дружеское ко мне расположение. Конечно, это расположение подпитывалось уединённым образом жизни и отсутствием близких – доктор принадлежит к категории людей, любящих общение с себе подобными. Когда он почувствовал себя лучше, то сразу же стал посещать свой старый клуб. Ещё бы он не ставил деньги при игре на бильярде – цены бы ему не было.
Вернувшись домой от Симпсона, мы расположились у камина – выкурить по трубочке и выпить по бокалу бренди. Уотсон пребывал в благодушном настроении, продолжая расспросы о моём методе.
- Выходит, что всё способно нас выдать? – спросил он с улыбкой. – Одежда, обувь, форма рук?
- Верно.
- И вещи, вероятно?
- Разумеется, особенно когда они долго служили хозяину.
Он отцепил часы, достал их из кармана и протянул мне.
- Что вы можете сказать по ним обо мне?
Конечно, я видел эти часы не раз, имея возможность рассмотреть их, когда доктор однажды оставил их на столе по рассеянности. Но я взял их, открыл крышку, взглянул ещё раз на отверстие для ключа.
- Эти часы принадлежали вашему отцу, а потом перешли к вашему старшему брату. У вас они недавно.
- Инициалы на крышке, - кивнул Уотсон.
Я встал, взял с каминной полки лупу и протянул её доктору, вернув ему часы.
- Откройте крышку и посмотрите. Цифры, нацарапанные с внутренней стороны, - это номера закладных в ломбарде. Судя по цифре восемь, ваш брат обращался в один и тот же. Я бы мог предположить в нём тут же страсть к игре, что и у вас, если бы не кое-что ещё. Отверстие для ключа. Вокруг него многочисленные царапины, выдающие дрожание рук по утрам. Возможно, дела у вашего брата и поправились бы, но вот здоровье своё алкоголем он окончательно подорвал. Это очень печально, доктор. Сочувствую.
Уотсон кивнул и протянул мне лупу.
- Ваш брат не был женат, как я понимаю? – спросил я.
- Нет. К счастью или к сожалению – уж не знаю.
Я предпочёл промолчать и не пускаться в рассуждения по поводу причин возникновения пристрастий. На откровенности такого рода я способен не был, да и доктор только лишний раз испытал бы сожаление о судьбе брата.
- Мне хотелось бы посмотреть на вас в деле. – Уотсон сам сменил тему. – Если, конечно, я вам не помешаю.
- Ничуть не помешаете. – Я улыбнулся. – При первой же возможности приглашаю вас присоединиться.

***

Тобиас Грегсон всегда держится со мной подчёркнуто уважительно. Он даже записывает за мной иногда. Но с Лестрейдом работать интереснее – он спорит, саркастически усмехается, пытается бороться со мной, пытается доказать, что какому-то любителю до профессионала далеко. Это добавляет азарта. А молчаливый Грегсон со всем соглашается, а потом вклеивает в альбом очередную газетную вырезку, где пишут о его успехах. Этот секрет выдал мне его главный конкурент.
Я брался за это расследование разве что из желания развлечь доктора. Найти кэбмена в Лондоне не так уж сложно, и тут главную работу за меня выполнили мои мальчишки. Замечательные сорванцы и неоценимые помощники. Уиггинс сплотил их в настоящую команду, тщательно отбирая кандидатуры и поддерживая дисциплину.
Миссис Хадсон всякий раз приходит в ужас, когда эта орава вваливается в дом. Не все они попрошайки и бродяжки, у некоторых есть семьи, но разница в этом небольшая, потому что даже при наличии родителей, мальчишкам приходится как-то выживать самим.
Пока они искали бывшего ковбоя, доктор с восторгом ребёнка, впервые открывшего роман Коллинза или Габорио, наблюдал за развитием событий. Право, я был готов согласиться с Майкрофтом, что Уотсон – милейший доктор. Должен признать, что его участие в расследовании приятно скрашивало в общем-то довольно рутинную работу. Дело Хоупа, не представляя из себя ничего сложного, так и просилось на страницы уголовной хроники или какого-нибудь романа. Я невольно поддался настроениям Уотсона и почувствовал пьянящий элемент игры, и даже всерьёз заволновался, когда бедная псина не пожелала подыхать после первой таблетки.
Но дело было закончено, инспектора делили лавры, а доктор всё ещё пребывал в состоянии подъема, искренне возмущаясь статейкой в «Эхе». Когда он попросил у меня разрешения написать повесть, я только пожал плечами и сказал, что он может делать, что хочет, вовсе не ожидая, что он доведёт своё намерение до завершения.
Это было любопытное чтение. Нервный тощий субъект на страницах повести пел, как жаворонок, вёл целомудренный образ жизни, хотя у рассказчика мелькнула мысль о наркотиках (Уотсон – хороший врач, отметил я про себя), ничего не знал о системе Коперника; только не хватало зелёных очков – и отправить меня на Елисейские поля.

Джон Уотсон
Сырая весна того года вконец измучила меня болями в ноге. Застрявшая в опасной близости от nervus femoralis пуля так и оставалась в ноге, давая о себе знать при перемене погоды или при утомлении. Я всё же надеялся, что когда-нибудь удалю её – вот только окрепну немного.
Одной из апрельских ночей, чуть я задремал, как меня разбудили душераздирающие звуки, кажется, генделевской арии.
- Чёрт возьми, - пробормотал я, садясь на постели и потянувшись вперёд за халатом на стуле.
Когда я хромая спустился вниз и открыл дверь, то увидел Холмса, стоящего у окна и терзающего скрипку.
Давно я не спускался вниз по поводу его ночных концертов. Он опустил смычок и посмотрел на меня.
- Вы не могли бы не играть сегодня? – попросил я. – Мне только удалось заснуть.
- Нога болит?
- Да!
- Простите, Уотсон. – И тут он тяжело вздохнул.
- У вас что-то случилось? – я доковылял до кресла и опустился в него, вытянув ногу.
Холмс задумчиво провёл пальцами по корпусу скрипки.
- Я потерял клиента.
- Простите?
- Опоздал.
- Хотите сказать, что он умер? То есть…
- Да.
- Сочувствую, - пробормотал я, почувствовав неловкость. – Вы нашли убийцу?
- Да…
Холмс отложил скрипку.
- Ложитесь спать, доктор. Я вас больше не побеспокою.
Но я продолжал сидеть, потому что просто не мог оставить его горевать тут одного.
- Да я и не засну уже. Вам от игры легче?
Тут Холмс прибавил света и сел напротив меня. Он посмотрел на меня почти с удивлением, смешанным, как мне показалось, с недоверием.
- Немного. У меня бессонница.
- Не стоит ли просто выпить успокоительного и попробовать заснуть? – предложил я. – Я понимаю ваши чувства, но так себя изводить нельзя. Это же в первую голову может отразиться на вашей работе.
Холмс улыбнулся, вынул из портсигара папиросу и закурил. Я не совсем понял смысл его улыбки, но, кажется, он немного успокоился. Холмс редко улыбался широко – чаще всего одними губами и очень мимолётно. Но иногда улыбка его была мягкой, и глаза теплели.
- Почему вы не идёте спать? – спросил он.
- Если я мешаю… - смутился я.
- Я же так не сказал. Доктор, вы уже успели изучить мою бесцеремонную натуру.
- Я проснулся, - ответил я, усмехнувшись в усы. – А что вы играли? Это что-то знакомое.
- Вряд ли, доктор. «Амадиса Гальского» на сцене не ставили уже очень давно.
- Но это Гендель? – уточнил я.
Холмс рассмеялся.
- Покажите мне англичанина определённого круга, который бы не опознал музыки Генделя. Вы правы, Уотсон. Это Гендель. Переложение арии для скрипки я делал сам. – Он усмехнулся. – «Ah! spietato!». «Ах, безжалостный!». При всей красоте музыки тогдашние сюжеты поразительно наивны, а иногда абсурдны.
Я выжидающе смотрел на Холмса. Он понял мой красноречивый взгляд, взял скрипку и отошёл к столу. Я совершенно заслушался. Особенно меня поразил контраст между первой и второй частью арии. Умиротворённо расслабившись в кресле, я вздрогнул, когда зазвучала энергичная мелодия, похожая на волны, бьющиеся о берег. Чем дольше я слушал, тем больше замечал, что уже и откровенно засматриваюсь на своего компаньона. Холмс музицирующий был таким же завораживающим зрелищем, как и Холмс фехтующий. Глядя на его стройный силуэт, на мягкое покачивание корпуса, плавные взмахи смычка, я чувствовал себя коброй перед дудочкой факира.
Немного подавшись вперёд, я опёрся локтями о ручки кресла и переплёл пальцы. На Холмса я старался не смотреть слишком пристально, чтобы не отвлекать от игры. Я заметил, что он очень чувствителен к взглядам и порой ощущает их буквально затылком. В своих чувствах обычно я разбирался хорошо и всегда знал, когда вовремя остановиться, чтобы не потерять голову. Но пока что я ничего не видел опасного в моей симпатии к компаньону. А внешняя притягательность… Что ж. Мужчины привлекали меня порой так же, как и женщины. Но сейчас я не нуждался в знаменитой евангельской рекомендации насчёт вырванного глаза.
- Это просто чудесно! – сказал я, когда Холмс опустил смычок.
- Благодарю вас.
Я только покачал головой и махнул рукой, чтобы на корню пресечь обмен любезностями.
- И, кажется, я смогу заснуть, - прибавил Холмс, убирая скрипку в футляр. – А вам нужно отдохнуть. Как ваша нога, доктор?
- О, я даже забыл о ней.
- Что ж, мы сделали друг другу благое дело и можем пожелать доброй ночи на то время, что от неё ещё осталось. – Голос Холмса показался мне преувеличенно бодрым, но спорить я не стал.
Одно я мог сказать точно: роли компаньона и невольного свидетеля его успехов мне было мало. Я желал бы стать этому человеку другом, но, зная его замкнутую натуру, понимал, что придётся двигаться вперёд медленными шажками.