Вот это класс))) Загнала на моб и читаю с удовольствием)))

Dead Fairytaler
Рада, если понравилось.

Я благодарна Ira66 за некоторые медицинские консультации по этому тексту.


Даже по прошествии многих лет мне непросто рассказывать о тех событиях, что пережили мы с моим другом Шерлоком Холмсом по роковому стечению обстоятельств или, быть может, по счастливой прихоти Провидения. Я датировал 1891―1894 годами события двух своих рассказов, «Последнего дела» и «Пустого дома», и не собирался более возвращаться к этой теме. Однако моя собственная небрежность в отношении дат вынуждает меня перестать наконец таиться и открыть людям глаза на то, что в действительности произошло тогда. Ведь только нам с Холмсом известна вся правда, и я испытываю облегчение при мысли, что теперь смогу признаться, какой груз лежит у меня на душе. Пусть же читатель не спешит судить ни меня, ни моего друга. Ведь история, которую я собираюсь поведать, в конечном итоге послужила лишь высшей справедливости и ни в чем не нарушила общественного порядка.
Нет нужды повторять, что жизнь моего друга всегда была связана с риском, хоть я и пытался по мере своих сил и возможностей оградить его от опасностей. Со временем я стал считать своим долгом быть рядом с Холмсом во всех рискованных предприятиях, о которых мне становилось известно. И все же я не помню угрозы страшней той, что нависла над нами в апреле 1891 года. Мы с Холмсом путешествовали тогда по континенту, известие о том, что Мориарти ускользнул из расставленной ловушки, настигло нас в Страсбурге. Помню, как мой друг переменился в лице и с проклятьем швырнул телеграмму в камин.
― Я должен был это предвидеть! ― простонал он. ― Бежал!
― Мориарти?
― Они накрыли всю шайку, кроме него! Он один ускользнул! Ну конечно, я уехал ― и этим людям было без меня не справиться. Хотя я дал им в руки все нити. Знаете, Ватсон, вам лучше поскорее вернуться в Англию.
― Почему это?
― Я теперь опасный спутник. Этот человек потерял все. Стоит ему ступить на английскую землю, и он погиб. Насколько я понимаю его характер, он направит теперь все силы на то, чтобы отомстить мне. Он предупреждал меня, и я уверен, что это не пустая угроза. Право же, Ватсон, возвращайтесь в Лондон, к своим пациентам.
Но я, старый солдат и старинный друг Холмса, конечно, не счел возможным покинуть его в такую минуту. Более получаса мы спорили об этом, сидя в ресторане страсбургской гостиницы, и в ту же ночь двинулись дальше, в Женеву. На следующее утро Холмс был настолько расстроен, что порезался при бритье впервые на моей памяти. Я протянул ему платок, чтобы стереть кровь, и задумался. Напряжение последних дней было не по силам даже такому сильному человеку, как мой друг.
Я хирург, а не знаток нервных болезней, но состояние Холмса в Швейцарии нравилось мне все меньше. Он был подвержен резким перепадам настроения, преувеличенная осторожность то и дело сменялась благодушием и умиротворением, чтобы вскоре вновь обернуться тревожным ожиданием. Целую неделю мы бродили по долине Роны, а потом, миновав Лейк, направились через перевал Гемми, еще покрытый глубоким снегом, и дальше ― через Интерлакен ― к деревушке Мейринген. Это была бы чудесная прогулка: нежная весенняя зелень внизу и белизна девственных снегов на вершинах; но и здесь Холмс ни на минуту не забывал о нависшей над ним угрозе. В уютных альпийских деревушках, на уединенных горных тропах ― всюду я видел по его быстрому пристальному взгляду, внимательно изучавшему каждого встречного путника, что мой друг твердо убежден в неотвратимой опасности, идущей за нами по пятам.
Помню такой случай: мы проходили через Гемми и шли берегом задумчивого Даубена, как вдруг большая каменная глыба сорвалась со скалы и с грохотом скатилась в озеро позади нас. Холмс взбежал на скалу и, вытянув шею, стал осматриваться по сторонам. Тщетно уверял его проводник, что весною обвалы каменных глыб ― самое обычное явление в здешних краях. Холмс ничего не ответил, лишь грустно улыбнулся мне.
Порой же мрачная настороженность моего друга сменялась отрешенной задумчивостью. Он мечтательно смотрел вдаль, на разбросанные по горным склонам и скалистым обрывам пятна яркой зелени, лицо его совершенно разглаживалось, он снова и снова повторял, что, если бы общество было избавлено от профессора Мориарти, он счел бы это достойным завершением не только своей деятельности, но и жизни.
Смирение перед смертельной угрозой ни в коей мере не было свойственно моему другу и оттого еще больше пугало меня. Тревога Холмса передалась и мне, и с некоторых пор я старался вовсе не оставлять его одного. Однако Холмс, истощенный длительным напряжением, стал раздражительным и капризным, а порой безрассудным. Как сейчас помню предчувствие катастрофы, охватившее меня утром четвертого мая. Обычно я просыпался позже моего друга. В гостиницах Холмс будил меня, чтобы вместе позавтракать и обсудить дальнейшие наши планы. Но в тот день я проснулся от яркого солнца, бьющего мне в лицо. Глянув на часы, я обнаружил, что время уже весьма позднее, и хотел попенять на это Холмсу, позволившему мне так долго оставаться в постели.
Однако в номере Холмса не оказалось. Я спустился к хозяину гостиницы и спросил о моем спутнике.
― В такую погоду грех оставаться под крышей, доктор, ― ответил герр Штайлер, ― вам ли не знать! Мистер Холмс не очень хорошо выглядит, прогулка пойдет ему на пользу. Я говорил ему, надо обязательно сходить в горы. Как можно побывать в Мейрингене и не увидеть Аарского каньона!
Я похолодел. Каньон Аара ― отвесные скалы, на полторы тысячи футов высящиеся над бурлящим и клубящимся в водоворотах потоком. Местами они почти смыкаются и полностью скрывают реку. Лучи солнца лишь на мгновения проникают в ущелье, чтобы озарить неровным светом угрюмые серые воды. Брошенная с мостков щепка, едва коснувшись поверхности, исчезает из виду, мгновенно увлеченная мощным течением. Величественное и страшное место, где человеческая жизнь кажется не ценней той самой щепки, подхваченной водоворотом.
― Когда и куда именно он пошел? ― воскликнул я, с трудом преодолевая комок в горле.
― Не волнуйтесь, доктор! ― попытался успокоить меня герр Штайлер, заметив мой испуг. ― Мистер Холмс пошел по тропе, это не опасно. Да он оставил вам записку, сейчас…
Записка Холмса была написана ровным и четким почерком на сероватой бумаге с вензелем хозяина гостиницы и оставлена в незапечатанном конверте. Вот что я прочел:

«Дорогой друг!
Я не стал будить Вас перед уходом. Ваше внимание ко мне, несомненно, отнимает у Вас много сил, так что я дам Вам возможность немного отдохнуть от забот. Не могу сказать точно своего маршрута, так как сам еще не принял определенного решения, но, во всяком случае, планирую к полудню быть у Рейхенбахского водопада, где Вы можете, если пожелаете, снова присоединиться ко мне.
Искренне Ваш, Ш.Х.»

До назначенного Холмсом времени оставалось полтора часа. Наскоро одевшись, я бросился из гостиницы. Искать Холмса в горах не имело смысла, и я поспешил к водопаду. Сердце мое сжималось от ужаса, когда я бежал по деревенской улице к указанной мне герром Штайлером горной тропе. Не помню, как поднялся по ней и как удалось мне поспеть к назначенному времени, ведь обычно подъем на смотровую площадку занимает никак не меньше двух часов. Помню лишь, что я не позволил себе ни разу остановиться по дороге и под конец начал задыхаться.
Закутанную в плащ высокую фигуру я увидел издалека. Не передать, какое облегчение я испытал в тот момент. Мой друг был жив! Чуть замедлив шаг, чтобы отдышаться, я поднялся к смотровой площадке и окликнул его. Фигура обернулась, и сердце мое оборвалось.
Передо мной стоял профессор Мориарти. Холмс был прав, сравнивая взгляд этого человека со змеиным, я был парализован им, бессмысленно сжимал в кармане рукоять револьвера, и лишь одна мысль стучала у меня в висках: я опоздал. Опоздал и позволил Мориарти настичь моего друга. Профессор смотрел на меня с любопытством и каким-то покровительственным пониманием. Я почувствовал, как предательски дрожат мои губы, а глаза заволакивает туманом.
― Вы ошиблись, доктор, ― заметил он спокойно, но во взгляде его мелькнула ненависть. ― Холмса здесь нет. А вы, вижу, переняли у него дурную привычку, ― он остановился взглядом на моей правой руке. ― Это неразумно и опасно, я предупреждал вашего друга…
Профессор не быстрым, но точным жестом сунул руку во внутренний карман сюртука. Улыбнулся холодной неприязненной улыбкой, и в ладони его блеснул металл.
Порой инстинкт опережает разум, мои же инстинкты прошли проверку войной. Раньше, чем он успел закончить движение, я спустил курок, не вынимая револьвера из кармана. Выстрел эхом отдался в ущелье, и следом за моей спиной послышались торопливые шаги и испуганный вскрик:
― Ватсон!
Холмс схватил меня сзади за плечи. Мы смотрели, как высокая фигура Мориарти смялась и осела, рука профессора выронила портсигар. Я все еще сжимал револьвер, силясь осознать случившееся.
― Ватсон, с вами… все в порядке? ― взволнованно спросил Холмс, быстро оглядывая меня. ― Я подходил к смотровой площадке, когда раздался выстрел, и я опасался…
― Боже мой, Холмс! ― я схватил его за руку. ― Как вы меня напугали! Как вы могли уйти без меня? Когда я застал профессора одного здесь, мне пришло в голову, что вы… что я не увижу вас больше!
Холмс был растроган, но уже через минуту посерьезнел.
― Что вы наделали, Ватсон… ― пробормотал он. ― Обещайте теперь слушаться меня беспрекословно, иначе нас обоих ждет беда. Что-то можно сделать? ― мой друг кивнул на распростертое тело профессора.
Я осмотрел Мориарти. Пуля разворотила ему солнечное сплетение и пробила аорту. Шок наступил почти мгновенно, лицо уже приобрело землистый оттенок, на губах выступила пена. Не было нужды даже проверять пульс или реакцию зрачков.
― Он мертв.
Холмс весь подобрался, заговорил четко и отрывисто:
― Слушайте внимательно, Ватсон. Очень важно, чтобы вы выполнили все в точности. Сейчас вы походите по площадке, словно что-то высматриваете. Важно, чтобы ваши следы были хорошо видны. После вы как можно скорей вернетесь в гостиницу. Скажете хозяину… скажете, что какой-то мальчишка принес вам записку, в которой вас звали к больной англичанке. Потом вы сделаете вид, что вернулись к водопаду. На самом деле проведите это время где угодно, но так, чтобы вас не видели. Вам стоит почистить и перезарядить револьвер. Когда вы снова вернетесь в гостиницу, вы скажете, что я погиб в схватке с профессором, и приведете сюда полицию. Вы все запомнили, Ватсон?
Я повторил его инструкции, и Холмс удовлетворенно кивнул.
― Хорошо. Постарайтесь быть убедительным, в мою смерть должны поверить. Ночь вы проведете в Мейрингене, а завтра отправитесь в Розенлау, там вас будет ждать мое письмо с дальнейшими инструкциями.
Пока я обходил площадку, Холмс быстро составил две записки. Одну, написанную обычным его почерком на листках из записной книжки, вложил в свой портсигар; вторую, которую писал левой рукой, некоторое время рассматривал в нерешительности. Я угадал его сомнения и отыскал в кармане измятый конверт с полученным утром письмом.
― Отлично, Ватсон! ― улыбнулся Холмс. ― Это именно то, что нужно! Только постарайтесь по дороге измять и записку тоже, чтобы не было различий между ней и конвертом.
По его лукавому взгляду я понял, что уж сам-то Холмс ни за что не пропустил бы столь явной улики, как заломы на конверте при отсутствии таковых на письме.
― Дайте ваш сюртук, Ватсон, ― потребовал Холмс. ― От него следует избавиться в первую очередь. А теперь бегите так, как если бы вся псарня Баскервилей гналась за вами! Эта история с пациенткой ― ваше единственное алиби.
Речь Холмса, как всегда, произвела на меня почти гипнотическое воздействие. Я поспешил в гостиницу, сжимая в руке подложный вызов к больной и портсигар моего друга с «прощальным» письмом. Отойдя немного, я оглянулся: Холмс стоял, прислонясь к скале, и, скрестив руки, смотрел вниз, на дно стремнины, что-то обдумывая. Таким он и запечатлелся в моей памяти.
Спустившись вниз, я еще раз оглянулся. С этого места я уже не разглядел водопада, только видел, как по дорожке, вьющейся вдоль уступа горы, спешил человек. Но я и сам торопился к несуществующей больной, а потому вскоре забыл о нем.
Примерно через час я добрался до нашей гостиницы в Мейрингене. Старик Штайлер стоял на дороге.
― Ну что? ― спросил я, подбегая к нему. ― Надеюсь, ей не хуже?
На лице у него выразилось удивление, брови поднялись. Сердце мое замерло.
― Значит, не вы писали это? ― спросил я, вынув из кармана письмо. ― В гостинице нет больной англичанки?
― Ну конечно нет! ― вскричал он. ― Но что это? На конверте штамп моей гостиницы?.. А, понимаю! Должно быть, письмо написал англичанин, который приехал незадолго до вашего ухода. Он сказал, что...
Но я не стал ждать дальнейших объяснений хозяина. Бросился в номер, схватил патроны для револьвера и сюртук взамен испорченного и через минуту уже вновь бежал к той самой горной дорожке, с которой только что спустился.
Уже смеркалось, когда я вернулся к водопаду с полисменом-швейцарцем. Альпеншток Холмса стоял у скалы, отмечая место, где я якобы нашел портсигар моего друга. Почва здесь не просыхает из-за постоянных брызг, так что птица ― и та оставила бы след. Два ряда шагов четко отпечатались на тропинке. Они удалялись от нас. Обратных следов не было. Лишь мои собственные метались по площадке, местами перекрывая остальные, словно я ходил тут последним. За несколько шагов от обрыва земля была вся истоптана и разрыта, а терновник и папоротник вырваны и забрызганы кровью и грязью. Осмотр места происшествия не оставил никаких сомнений в том, что схватка между противниками кончилась так, как она неизбежно должна была кончиться при данных обстоятельствах: они вместе упали в пропасть, так и не разжав смертельных объятий. Попытки отыскать трупы были тотчас же признаны безнадежными. И, по понятным причинам, я не стал настаивать на них.
В ту ночь мне было тревожно за Холмса, оставшегося в одиночестве в горах. Я убеждал себя, что мой друг наверное добрался до Розенлау раньше, чем полисмен составил протокол у водопада. Необходимость дать показания и оформить бумаги задержала меня в Мейрингене, и сам я оказался в Розенлау только следующим вечером. С волнением спросил я в местной гостинице о письме и с ужасом узнал, что никто не оставлял на моё имя никакой корреспонденции. Сердце мое сжалось и сбилось с ритма. Очевидно, Холмс не появлялся здесь прошлой ночью, и теперь никто не мог поведать мне о судьбе моего друга. Видя мое состояние, хозяйка гостиницы поспешила меня утешить, но лишь усугубила отчаяние.
― Не стоит волноваться, ― сказала она, ― у нас тут не так много приезжих, я бы непременно заметила еще одного англичанина!
― Еще одного?
― Да, тот ваш соотечественник, военный, уехал утром, а больше никого не было.
Как хотелось бы мне надеяться, что таинственным военным был мой друг! Но версия эта не выдерживала никакой критики: вещи Холмса оставались в Мейрингене, а даже искусные руки моего друга не могли бы наложить грим, не имея для этого необходимых средств. И все же я должен был действовать ― и прежде всего собрать информацию.
― Уехал? ― воскликнул я с разочарованием. ― Должно быть, мы разминулись! Мой друг хотел познакомить меня со своим старинным приятелем-майором. Верно, это был он!
― Представился он полковником, ― ответила хозяйка. ― И такой смуглый, словно приехал из колоний.
― Значит, он получил высокий чин? Не иначе, в Афганистане!
― То ли там, то ли в Индии, ― женщина поджала губы и некоторое время молчала, а потом сухо добавила: ― Он не из тех людей, с кем приятно поболтать, знаете ли. Не стану ничего говорить, раз он ваш приятель, но толковать о чем-либо с этим господином у меня не было ни малейшего желания. Он назвался полковником Мораном, и я бы уже завтра забыла это имя, если бы не ваши расспросы.

Мой друг обладал безусловным талантом непринужденной беседы, не раз выручавшим нас в ходе расследований. Я же, боюсь, был слишком неуклюж в разговоре с хозяйкой, чем вызвал ее настороженность. Спросив, желаю ли я снять номер или продолжу поиски своих друзей немедленно, она всем своим видом дала понять, что не станет более ничего со мной обсуждать.
Итак, письма для меня не было. Вчера в этой гостинице побывал неприятный англичанин по имени Моран. В тот же день пропал Холмс. Я мог считать эти факты никак не связанными и снова оказаться в полном неведении относительно судьбы моего друга, а мог попытаться ухватиться за эту единственную попавшую мне в руки нить. Я остановился на ночь в Розенлау, назвавшись доктором Ройлоттом, несколько лет назад вернувшимся из Индии врачом, и попытался действовать так, как действовал бы на моем месте Холмс. Прежде всего, сказал я себе, не следует строить версий, не собрав достаточно фактов. Какая-нибудь мелкая неприятность могла помешать моему другу написать мне, тогда это небольшое недоразумение вскоре разрешится само собой. И тем не менее я долго не мог заснуть, а утром встал совершенно разбитый. Мне оставалось только завидовать удивительной энергии, какую обычно проявлял в расследованиях Холмс.
Розенлау ― небольшая, удивительно живописная деревушка, стоящая в стороне от железной дороги и утопающая в зелени. Со всех сторон она окружена величественными горами, ледниками и бурными реками. Расстояния в Альпах невелики, но небольшие поселения чаще связаны между собой пешими тропами, по которым не проехать и небольшому экипажу. Так что нагнать полковника Морана вблизи деревушки мне вряд ли удалось бы. Иное дело, если он решит воспользоваться каким-либо транспортом: тогда ему неизбежно придется искать экипаж или ждать поезда. Я предпринял еще одну попытку разговорить хозяйку гостиницы. Написав от имени доктора Г. Ройлотта ничего не значащую записку, я попросил передать ее полковнику, если тот вдруг вернется.
― Не думаю, ― возразила хозяйка. ― Полковник был так озабочен, словно и не на отдых приехал. Скорее уж он вернется к своим делам, чем сюда.
― Значит, он отправился в Кале?
― Если только Штанс по дороге в Кале, то вы правы, доктор, ― покачала головой хозяйка. И неожиданно добавила, понизив голос: ― Не обижайтесь на меня, доктор, по всему видно, вы человек неплохой. Будьте осторожны с этим господином, даже если он ваш приятель. Таким все равно, перегрызть горло вам или за вас.
Удивленный ее необычной откровенностью, я обещал последовать совету и спросил быстрый путь до Штанса. Оттуда следом за полковником я сел на поезд, следующий через Лугано в Комо. Сердце мое болезненно сжималось при виде красот здешних мест: я вспоминал, как совсем недавно вот так же мы ехали с Холмсом, как разглаживалось его лицо при виде прекрасных альпийских лугов и озер и как сам я был полон надежд на благополучное окончание истории с профессором Мориарти.
Насколько позволял мне мой французский, на котором могут объясниться многие из жителей Альп, в пути я спрашивал о Моране и Холмсе. Приближаясь к итальянской границе, я был уже почти уверен, что ошибся и ничто не связывало моего друга с этим господином. У меня сложилось впечатление о Моране как о человеке неприятном и резком, однако не таящем за душой тайн. Повидав многое и утратив на войне излишнюю сентиментальность и тонкость чувств, полковник сохранил привычки и манеры джентльмена, быть может, даже в большей степени, чем я сам. Вывод о непричастности Морана к исчезновению Холмса напрашивался сам собой.
В Комо мне случилось переменить мнение. В этом приграничном местечке я сошел с поезда, чтобы расспросить о Холмсе и обдумать дальнейшие свои действия. Передо мной был уютный городок, где оживленная атмосфера современной Ломбардии сочеталась с дыханием древнеримской колонии. Величественный собор и старинная ратуша напоминали о набожности, присущей южным народам, а залитые солнцем улицы с небольшими, крытыми рыжей черепицей домами представляли разительный контраст сдержанному и туманному Лондону. Я остановился в неприметном заведении, к достоинствам которого можно было отнести разве что дешевизну комнат и ломаный английский прислуги. Я опоздал к ужину, и мне накрыли отдельно. Моя тревога в отношении Холмса нарастала, задумавшись, я не замечал вкуса подаваемых блюд. С кухни доносилась громкая итальянская речь: видно, хозяйка бранила горничную. Долетевшее упоминание о жандармах привлекло мое внимание. Предметом обсуждения, очевидно, служил некий предмет, и поначалу я полагал горничную виновной в краже, что само по себе было известием весьма неприятным. Но через четверть часа жаркого спора предмет этот был брошен в мусор, и хозяйка с достоинством удалилась. Заинтригованный происшествием, я выбрал момент, подошел ближе и присмотрелся. На первый взгляд, предмет казался не более чем грязной тряпицей. Однако я принял решение во всем следовать методу моего друга, потому достал и рассмотрел тряпицу со всем возможным вниманием. Это оказался мужской носовой платок, почти не измятый, но заскорузлый от крови и грязи. В сильном волнении я развернул его и увидел собственную монограмму в углу.
Должно быть, в Женеве Холмс машинально спрятал мой платок в карман, а позже позабыл о нем. Теперь же платок этот вернулся ко мне залитый кровью настолько, словно над ним кому-то перерезали горло. Забыв осторожность, я потребовал у горничной объяснений. Она призналась, что нашла платок, когда убирала комнату господина, что останавливался здесь вчера, испугалась вида крови и хотела звать жандарма. Но хозяйка выругала ее за излишнее любопытство, а платок велела выкинуть. Господин же незадолго до моего прихода отбыл в Милан.
― Каков он был из себя? ― спросил я, с трудом совладав с голосом.
― Немолодой, смуглый, резкий. Полковником Мораном назвался, ― ответила девушка. ― С ним был еще один, по виду ― цыган. Я бы и вовсе его выгнала, да полковник, видно, хорошо заплатил, чтоб его спутнику разрешили на заднем дворе заночевать. А уж вороватый ― страсть, так и смотрит все время по сторонам, что бы где стащить. Как они ушли, хозяйка велела даже столовые приборы пересчитать. Так у него и рукав в крови! Самую малость, но я заметила. Как есть головорез, натерпелась же я страху той ночью, что они у нас были!
Минуты две я стоял неподвижно, скованный ужасом, силясь прийти в себя и совершенно не слушая свою собеседницу. Отчаяние охватило меня. Не помню, как я распрощался с девушкой, как в ночь уехал в Милан, как искал в затихшем уже городе следы ужасной пары, что носила с собой вымоченный в крови моего друга платок. Но Милан умел прятать свои и чужие тайны не хуже Лондона: он молчал и притворялся спящим, не желая дать мне ни призрачной надежды, ни печальной определенности.
Тягостные часы до рассвета, проведенные в гостинице близ вокзала, нельзя было назвать отдыхом, но едва небо за окном посветлело, я уже снова был на ногах. Все трагичное в человеческой жизни принято связывать с темнотой. Поздними вечерами близкие люди говорят друг другу непоправимые слова, зловещими ночами приходят в дом грабители и убийцы, перед самым рассветом, совсем немного не дождавшись восхода, уходят тяжелые больные и те, для кого жизнь стала слишком горька. Утром, при свете солнца, человеку свойственно прятать горести и страхи. Сиделка у постели умирающего облегченно вздыхает: «Пережил ночь»; потерявший дорогу путник чувствует в себе новые силы, боязливый прохожий отваживается свернуть на улицу с дурной славой. Я принял решение.
Если существовал способ отыскать моего друга или узнать о его судьбе, то ради этого я был готов на все. Спросив у сонного портье несколько листов бумаги, я стал писать письма. В первом, адресованном Майкрофту Холмсу, я излагал события у водопада и мои дальнейшие действия и предлагал приехать в Милан или предпринять иные меры для поисков брата. Во втором, обращенном к Мэри, я просил прощения, что оставляю ее. Увы, я видел для себя лишь один выход: обратиться в жандармерию и предоставить им все известные мне факты. Как честный человек, исчерпав все средства, я не мог поступить иначе. В обоих письмах я постарался изложить все как можно ясней, без лишних слов и долгих сентенций, и был с головой погружен в свою работу, когда в комнату постучали. Крикнув, что ничего не нужно, я вернулся к прежнему занятию. Но стучавший, верно, не понимал английского и продолжал барабанить в дверь. Мне пришлось встать и открыть ему, чтобы спросить, чего он хочет.
Я придерживал дверь рукой, но он ловким движением скользнул мимо и оказался в комнате позади меня. Это был высокий смуглый человек, пестро и неряшливо одетый и с копной спутанных кучерявых волос.
― Что это значит? ― возмутился я его бесцеремонностью.
― Закройте дверь, ― велел он, ― ну же!
Цыган держал в руке нож и, как видно, привык пускать его в ход не задумываясь. Трудно представить, как удалось этому ужасному человеку пробраться в гостиницу. Припомнив окровавленный платок, я послушался и отошел от двери.
― Бросьте это все, доктор. Бросьте и уезжайте в Лондон, к своим пациентам.
Я молчал.
― Вы упрямы, как и ваш друг. Надеюсь, ваш револьвер далеко?
Револьвера у меня в кармане действительно не было, о чем я немедленно пожалел.
― Кто вы такой и что вам нужно? ― я сделал шаг в его сторону, но цыган неожиданно опустил нож.
― Успокойтесь, Ватсон, ― тихо ответил он совсем другим голосом. ― Боюсь, за неимением револьвера вы меня задушите голыми руками, ― Холмс улыбнулся знакомой улыбкой и спрятал нож. ― У нас мало времени.
― Холмс! Как вы меня напугали! Что я должен был думать, потеряв вас? И потом, этот платок, который носил с собой Моран…
― Вы нашли его? Прекрасно!
― Но объясните же мне все!
― Как видно, мне не избежать вашего любопытства, Ватсон. Но я постараюсь быть краток. У вас есть папиросы? Последние три дня доводится курить дрянные: хорош бы я иначе был цыган!

Я протянул портсигар, Холмс нетерпеливым жестом закурил и начал свой рассказ.
― С самого начала, когда я только увидел профессора Мориарти мертвым, я понимал, чем грозит вам, мой дорогой друг, эта ситуация. Я принимал участие в тысяче с лишним дел и убежден, что никогда не злоупотреблял своим влиянием, оправдывая виновного. Но даже если бы я использовал все свои силы, чтобы смягчить приговор по вашему делу, слово мое в Швейцарии значит много меньше, чем на родине. Итак, дело об убийстве Мориарти никогда не должно было быть открыто. Человеческий мозг работает быстро; душа профессора не успела, должно быть, покинуть тело, как я уже обдумал свой план. Отослав вас в Мейринген и создав этим некое подобие алиби, я сбросил тело в водопад и подделал следы на дорожке так, чтобы с первого взгляда казалось, что здесь произошла схватка, смертельная для обоих противников. Должен сказать, мне пришлось не только создать ложные следы, но и скрыть те, что выдали бы полиции правду. Я разрыл почву и вырвал траву везде, где на земле оставался глубокий отпечаток тела или заметное пятно крови. Ваш простреленный сюртук, Ватсон, с набитыми камнями карманами треплет сейчас течение, и вскоре, несомненно, изорвет в клочья.
Теперь мне нужно было самому исчезнуть на время. Когда я покидал смотровую площадку, мои руки и одежда были в крови и грязи. Ваш платок пришелся кстати, когда я приводил себя в порядок, но я имел неосторожность обронить его ― и после вернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как платок поднял полковник Моран. Вы слышали прежде об этом человеке, Ватсон?
― Никогда, ― признался я.
― О, это весьма неординарная личность! Он друг и сообщник Мориарти, один из самых опасных людей в Лондоне, участник пяти военных кампаний, азартный картежник и страстный охотник на крупного зверя. Кровь и риск для него так же естественны, как воздух.
Моя нехитрая подделка могла обмануть деревенского полисмена, но не опытного следопыта, способного отличить сытого тигра от голодного по одним только отпечаткам лап. Я не знал, сколько времени Моран провел у водопада, был ли свидетелем смерти Мориарти или видел на месте преступления только меня одного. Но в руках у полковника была улика против нас с вами, мой друг, и я не мог допустить, чтобы эта улика была пущена в ход.
― Но причем здесь вы, Холмс?! ― воскликнул я. ― Перед вашим приходом я как раз собирался идти в жандармерию и рассказать им все. Меня ждет кара, но вам ничего не грозит!
― Ошибаетесь, дорогой Ватсон. К счастью, вы совершенно не интересуете полковника Морана. Я с самого начала склонялся к мысли, что полковник так и не узнал истинного виновника смерти Мориарти, а потому счел, что в руки ему попало оружие против меня. Теперь ему нужен я, Ватсон. Но никто не примет версию Морана всерьез, пока факты будут подтверждать мою гибель.
Связавшись с вами, я мог бы выдать себя, подобная ошибка наверное погубила бы нас обоих. Первые две ночи я провел в заведениях весьма сомнительной репутации. Поверьте, мой друг, никто не станет охранять ваш сон вернее, чем женщина, которой вы заплатили за ночь! Там же мне удалось раздобыть все необходимое для простейшего грима.
Мой опыт расследований подсказывал мне, что люди менее всего склонны видеть искомое у себя под носом. Вы знаете, в обществе много предрассудков в отношении цыган: их считают беспринципными и жадными до денег головорезами. Это играло мне на руку. Полковник не гнушался общением с цыганом, если у того были нужные сведения. А я показал себя проворным и сообразительным малым, Ватсон! ― Холмс рассмеялся.
― Вы навязались полковнику в попутчики? Но ведь большего риска нельзя и придумать! Что, если бы он вас разоблачил?
― У него еще есть такая возможность, ― ответил Холмс совершенно серьезно. ― Иначе бы я не стал пугать вас ножом на глазах у гостиничной прислуги. Но путешествуем мы, разумеется, в разных вагонах, в отели мне вход заказан, так что Моран видит меня реже, чем можно было бы подумать. Полковник знает, что вы преследуете его. Я обещал ему избавиться от вас так или иначе. Возвращайтесь в Лондон, прошу вас, этим вы окажете мне большую услугу. Обстановка накаляется: Моран понял, что шанс арестовать меня по горячим следам упущен, раз решил избавиться от платка. Теперь он, верно, захочет расправиться со мной лично. Ваш отъезд должен сбить его с толку.
Тщетно пытался я убедить Холмса, что могу оказаться полезным ему. В конце концов мой друг все же настоял на своем, пообещав мне покинуть Морана при первой же возможности.
― Осталось не так уж много: мне нужно увести полковника как можно дальше от вас и от места преступления, прежде чем вороватый и корыстный цыган исчезнет. Думаю, мы с полковником будем вместе до Флоренции. После я покину Европу. Признаться, в последнее время я устал, отдав слишком много сил борьбе с профессором Мориарти, и теперь меня больше привлекает изучение загадок, поставленных перед нами природой, нежели те поверхностные проблемы, ответственность за которые несет несовершенное устройство нашего общества.
― Вы собираетесь оставить детективную практику?
― По крайней мере ― на время, дорогой друг. Я не воздал по заслугам нескольким сообщникам профессора, так что у меня остались долги в Лондоне. Но, полагаю, я заслужил небольшой отпуск. Если, просматривая газеты, вы встретите упоминание о норвежце Сигерсоне, ― знайте, это весточка от вашего друга. Не трудитесь, я сам напишу Майкрофту, ― скользнул Холмс взглядом по недописанному письму. ― Возвращайтесь к вашей милой жене как можно скорее, прошу вас. И не забудьте по возвращении отдать инспектору Петерсону мое досье на Мориарти и его подручных.
Радость короткой встречи с другом омрачалась неминуемой долгой разлукой. Я тепло простился с Холмсом, в который раз взяв с него обещание быть осторожным и чувствуя свою вину, что поставил его в такое положение.

Только по возвращении в Англию я осознал, насколько нелегкую роль придется мне играть. Как близкий друг великого сыщика и вестник его смерти я всюду встречал сочувственные слова и любопытные взгляды. Боясь ненароком выдать нашу с Холмсом тайну, я взял себе за правило никому и ни при каких обстоятельствах не показывать, что знаю больше опубликованного в газетах минимума. Невыносимо тяжело было мне встречаться с теми, кто искренне переживал мнимую смерть моего друга: я вынужден был лгать им самым бесстыдным образом, тогда как одно мое слово могло бы развеять их печаль. Я стал замкнут и нелюдим, что было воспринято как следствие пережитого мною горя. Вынужденное молчание тем более тяготило меня, что я не мог открыться даже Мэри. Наша семейная жизнь поблекла и потеряла былые теплоту и доверительность. Желая исправить положение дел, в июле 1891 года я предложил Мэри поездку на континент.
В Тиволи близ Рима мы провели чудесные две недели. Город фонтанов и водопадов, прекрасных вилл и пленительных садов поразил нас. Мэри, словно ребенок, играла со сверкающими на солнце струями воды; комната, где мы остановились, была уставлена цветами. Моя скованность и печали Мэри совершенно развеялись. Верно, даже в медовый месяц мы не были так счастливы и влюблены друг в друга, как в Тиволи.
Спустя двенадцать дней после возвращения в Лондон с Мэри случился первый приступ перемежающейся лихорадки. К зиме течение болезни осложнилось, каждый новый приступ отнимал у моей жены все больше сил. Она старалась не показывать, насколько тяжело ее состояние, смеялась, что скоро полюбит вкус хинина, но как врач я видел все тревожные симптомы.
Февраль подарил нам надежду: лихорадка протекала легче, на бледном лице моей жены стал проступать румянец. Я подумывал о том, чтобы отвезти Мэри, когда она окрепнет, в Танжер или иною местность с сухим здоровым климатом. Однако девятнадцатого марта во время приступа, смущенно улыбаясь, Мэри пожаловалась на сильную, отдающую в плечо боль. Я не успел, да и не мог успеть ничего сделать. Она угасла скоро и тихо, как свеча на сквозняке.
Прошла неделя после похорон: я читаю в своих записях, что было это в пасмурный и ветреный день в конце марта 1892 года. Холмс появился в моем доме рано утром без всякого предупреждения. Остается только гадать, как мог он так скоро узнать о моем горе, сколько стран и опасностей преодолел, чтобы увидеться со мной, но его сочувствие проявилось скорее в тоне, нежели в словах.
― Работа ― лучшее противоядие от горя, дорогой Ватсон, ― сказал он, когда мы с ним завтракали. ― Полагаю, мы вправе смотреть на вас как на литератора, не так ли? Что, если я попрошу вас написать рассказ в интересах нашего с вами дела? У меня есть кое-что новое на Морана; малейшая ошибка с его стороны ― и я затяну сеть. Надо лишь притупить осторожность полковника.
― Каким же образом?
― Пусть Лондон заговорит о моей смерти. Громко, в голос. Напишите об этом так, чтобы немногие остались равнодушными. Опубликуйте рассказ, когда я подам знак.
― Знак?
― Просматривайте газеты. Будьте готовы к тому, что имя Мориарти еще всплывет в публикациях.
С огромной благодарностью вспоминаю я теперь тот приезд Холмса. Я снова не был одинок, мне снова было зачем жить и работать. Свободными от дел вечерами я писал, правил и переделывал рассказ, о котором просил мой друг, и в эти моменты он словно бы снова был рядом.
Холмс уехал в тот же день, и в следующий раз я увидел его уже только весной 1894-го. Мы сидели в гостиной на Бейкер-стрит, мой друг неспешно попыхивал сигарой.
― Холмс, ― обратился я к нему, ― виной всех ваших злоключений за последние три года была лишь моя оплошность. Смогу ли я искупить свою вину и оправдаться перед вами?
Мой друг сделал еще несколько затяжек, отложил сигару, подошел к шкафу и взял в руки небольшую коробочку.
― Вы знакомы с итальянскими перстнями, Ватсон? ― спросил он. ― Здесь есть скрытая пружина, поворачивающая камень. Иногда за камнем прятали емкость для яда, иногда, как здесь, ― отравленную иглу. Достаточно оцарапать руку врага при рукопожатии, чтобы обречь его на неминуемую смерть.
― Но к чему вы мне это рассказываете?
Холмс протянул мне раскрытую коробку:
― Это кольцо, Ватсон, я снял с руки Мориарти перед тем как столкнуть тело с обрыва. Кто знает, были ли бы у меня эти три года, поведи вы себя вежливей при встрече с профессором?

Конец

в таком виде - очень хорошо

Спасибо за новую историю!!!
*распечатала в дороге почитать*

virago
Я учла из замечаний всё, что смогла.

Barbuzuka
Очень надеюсь, что чтение будет приятным.

Nyctalus Супер! Ну ты и накреативила ))) Такой версии я еще не встречала, даже ничего похожего не встречала )

Это кольцо, Ватсон, я снял с руки Мориарти перед тем как столкнуть тело с обрыва
Ну да, конечно! Вполне в его духе )))

Мильва
Похожее ты встречала. )) Идея нагло заимствована у Шерлок из "Пяти историй", просто оттуда изъят ангст. )))

Вполне в его духе )))
В чьём? Я надеялась, что кольцо в духе Мориарти, а утащить занятную фиговину -- в духе Холмса.

Ну, в общем, вот.

Nyctalus В чьём?
В духе Мориарти конечно! Надеть кольцо с отравленной иглой )))
А спереть колечко - это да, это в духе Холмса

Мильва
Ну, профессор-то подготовился, конечно... но у Ватсона нервы не в порядке, он ещё в "Этюде" жаловался, выдержки никакой... ошибочка вышла, профессор.

Nyctalus у Ватсона нервы не в порядке, он ещё в "Этюде" жаловался
Если по "Этюду" судить, то он ваще псих с афганским синдромом и привычкой чуть что хвататься за оружие

Мильва
Ну!

Хи. Первая история мне понравилась больше, но эта тоже прекрасна.

Jacquiline
Спасибо.
Но на самом деле первая грубее сделана.
Первая -- это и есть "Та самая хрень", про которую я голосовалку делала.

Nyctalus
Ну, первая куда насыщеннее в эмоциональном плане. А в фиках я именно эмоции люблю.
Потому и реакция у меня соответствующая.

Jacquiline
Угу, я это и имею в виду. ))

Nyctalus
Хм??

Jacquiline
читать дальше

Nyctalus
читать дальше

Jacquiline
читать дальше

Nyctalus
читать дальше

Nyctalus, шикарная история!!!!! Я в восторге! Если честно, она мне понравилась больше, чем первая.

Одну, написанную обычным его почерком на листках из записной книжки, вложил в свой портсигар; вторую, которую писал левой рукой, некоторое время рассматривал в нерешительности.
мне очень понравилось, что Холмс пишет и правой и левой рукой.


Я остановился на ночь в Розенлау, назвавшись доктором Ройлоттом,
хе-хе, какой у нас Ватсон!


еще очень понравился вот этот кусок, даже без привязки к ШХ. Прям даже мурашки пробежали.
Все трагичное в человеческой жизни принято связывать с темнотой. Поздними вечерами близкие люди говорят друг другу непоправимые слова, зловещими ночами приходят в дом грабители и убийцы, перед самым рассветом, совсем немного не дождавшись восхода, уходят тяжелые больные и те, для кого жизнь стала слишком горька.
и очень нравится тут фраза "непоправимые слова"...


Только, слушай, прости мою тупость, но вот этот момент я не поняла:
Ваш простреленный сюртук, Ватсон, с набитыми камнями карманами треплет сейчас течение, и вскоре, несомненно, изорвет в клочья.
зачем он забрал у Ватсона сюртук и прострелил его?


Первые две ночи я провел в заведениях весьма сомнительной репутации. Поверьте, мой друг, никто не станет охранять ваш сон вернее, чем женщина, которой вы заплатили за ночь!
Ха! Много ли он понимает в женщинах!
Заплати мне или нет, но я б Ему точно спать спокойно не дала!


Про кольцо Мориарти тоже безумно понравилось.

Barbuzuka
Спасибо!
Если честно, она мне понравилась больше, чем первая.
Если честно, то мне тоже.

мне очень понравилось, что Холмс пишет и правой и левой рукой.
Ну, это довольно стандартный приём в описании персонажа, когда он второй рукой пишет другим почерком. Мне показалось, Холмс мог бы это уметь.

С сюртуком. в общем, такая история:
Раньше, чем он успел закончить движение, я спустил курок, не вынимая револьвера из кармана.
Так что вопрос был в том, куда девать улику. ))

Ха! Много ли он понимает в женщинах! Заплати мне или нет, но я б Ему точно спать спокойно не дала!
Ну... тем дамам много кто до Холмса спать не давал. ))) Устали, бедняжки. )))
Я же обещала Холмса в борделе?

Jacquiline
читать дальше

 Nyctalus, это блеск. Это прекрасно. Большое спасибо.

Зюка, а это тебе

Nyctalus
читать дальше

Erno
Ой, спасибо.

читать дальше

Jacquiline
читать дальше