1 июля 1918г
На днях миру стало известно о подписании Версальского договора, война закончилась, официально и безоговорочно, оставив после себя… А впрочем, я начал эту рукопись вовсе не ради подведения итогов войны, и уже тем более не для того, чтобы описывать ее ужасы. Единственное, почему я упомянул это событие, так это потому, что оно пробудило ярчайшие воспоминания о временах нашей молодости на Бейкер-Стрит. Конечно, не мог я не задуматься и о том, что я оставил потомкам, и ощутил некоторую гордость, зная, что мои скромные труды оказались интересны читателю, и я имел возможность поведать им о славных подвигах моего друга Шерлока Холмса.
Однако, гордость эта сродни той глупенькой тщеславной радости, которую испытывает ученик средней школы, которому удалось провернуть шалость, а после обвести вокруг пальца строгого учителя и успешно избежать наказания. Такому дряхлому старику, как я, боятся наказания уже не к лицу, да и записки эти далеко не предназначены для широкой печати, просто, повинуясь свойственной моему возрасту привычке поностальгировать на досуге…
Ах, снова я ушел в сторону от моей смелой задумки. Передо мной на столе – подарок – пишущая машинка «Ремингтон», вручая ее мне на прошлое Рождество Холмс, с привычной язвительностью заметил, что благодаря ему свет увидит еще одну приевшуюся всем развлекательную побасенку. Я давно перестал обращать внимание на его критическое отношение к моим повестям, тем более, что с годами я и сам стал к ним несколько строже, но, заправив чистый лист бумаги в каретку, мне вдруг пришла в голову мысль, что пройдет еще год, может быть другой, и уже никто и никогда не узнает того, о чем я не мог написать в течение многих десятилетий. Может, оно и справедливо, ибо история эта далеко не столь морально чиста и приемлема для широкой публики, как мои детективные истории, но, я знаю, что найдутся и те, кто сочтет ее достаточно любопытной и занимательной. Да мне и самому интересно испытать себя и попробовать изложить все в далекой от моей обычной манеры повествования.
С чего же мне начать?
Пожалуй, справедливо будет с самого начала, когда я, промотав по глупости почти все имеющиеся в моем распоряжении средства, вынужден был сменить образ жизни на менее расточительный и перебраться из гостиницы в съемную квартиру, которую по воле случая, или судьбы, если вам так угодно, разделил с единственным в своем роде сыщиком-консультантом.
Помню, как описывал наше знакомство в «Этюде в багровых тонах», стремясь передать, какое впечатление произвел на меня этот человек, и в то же время удержаться строго в рамках приличия. Еще до того момента, как мы со Стемфордом вошли в больничную лабораторию, я уже был заинтригован и очарован этим таинственным любителем колотить трупы, сердце мое трепетало в предвкушении. В окружении пробирок, окутанный едким ароматом реактивов, он был замечательно хорош собой и очаровательно молод, как я теперь вспоминаю. У меня за спиной осталась война, длинное путешествие в чужую враждебную страну, кровавое сражение, где я получил пулю, словом, мне было чем похвастаться в беседе, упомянув, словно ненароком, об охоте на леопарда-людоеда или кровожадном фанатике, заносящем надо мной кинжал…, но все эти подвиги померкли, когда я увидел, как этот высокий красавец вонзает иглу в свой палец и ловит пипеткой выступившую алую каплю.
Как меня захватило его увлечение, его искренняя радость и гордость собой. Конечно, ему не нужна была моя бравая история отставного солдата… Впрочем, это не слишком опечалило меня, ибо перспектива жить под одной крышей с этим увлеченным химиком с покрытыми темными пятнами тонкими пальцами, как мне тогда представлялось, наполняла меня почти детским восторгом.
Конечно, он заинтересовал меня с первой же минуты. Как личность загадочная и таинственная, далекая от повседневности, от того привычного и знакомого мне круга, в котором я привык вращаться. И, конечно, он заинтересовал меня как мужчина. Его движения, стремительные и грациозные, пронзительные умные глаза, мягкие губы, небрежно обхватывающие сигарету, гладкие скулы, нежно розовеющие, когда он был особенно собой доволен... Все это торжество красоты я ловил жадным взглядом, замирая и волнуясь до дрожи.
Холмс, надо сказать, поначалу вел себя более чем отстраненно: вежливо здоровался по утрам и извинялся за неудобства с гостиной. Даже сейчас я не могу удержаться от улыбки, вспоминая его лицо, когда я совершенно случайно дурно отозвался о его статье. Как он был обижен и оскорблен, словно пятилетний малыш, принесший старшим чудесный рисунок собаки, в которой взрослые углядели кто лошадь, а кто двугорбого верблюда. В последующие годы он сполна отплатил мне за эту невинную критику его великолепного труда, но я ничуть не жалею, что не удержал язык за зубами, так мне польстило само осознание того, что мои слова имели для Холмса хоть какое-то значение. Позже я узнал, что его смогла бы обидеть и слабоумная торговка рыбой, вздумайся ей усомниться в его методе, но тогда я счел его реакцию добрым знаком.
Как же я был удивлен и обрадован, когда он впервые позвал меня с собой. Словно подтверждая мою значимость, мое право находится рядом. «Мой друг и коллега» говорил он, лаская меня взглядом, который я ощущал словно мягкое прикосновение. Я был влюблен и счастлив, не думал о будущем и лишь изредка вспоминал прошлое, про себя то ругая, то благодаря угодившую в меня пулю и загрязненную нечистотами воду, которую нам приходилось пить.
Холмс занимался химическими опытами, принимал клиентов, пропадал на долгие часы или валялся без дела на диване. С каждым днем он все больше привыкал к моему присутствию, понемногу захламлял гостиную и играл на скрипке в самые неподходящие для этого часы. Я же, нуждаясь время от времени в удовлетворении своих телесных потребностей, посещал дома терпимости, а бывало, вынужден был позаботиться о своем комфорте собственноручно. Но никогда, получая оплаченное удовольствие от очередной Сюзи или Кэти, я не представлял себе на их месте Холмса. Он отстоял в моем сознании обособленной и прекрасной величиной, словно дорогая фарфоровая кукла, спрятанная от детей за стекло, пока они забавлялись с деревянными лошадками и оловянными солдатиками.
Понемногу первая восторженная влюбленность прошла, но не пропала вовсе, переросла в другое, более глубокое и основательное чувство, дополненное уважением к его уму, порядочности и страстному стремлению к справедливости. Удивительным образом, одновременно с тем, как я все больше узнавал о моем соседе, подтаивала моя уверенность в себе. И все меньше меня тянуло в район Кингс-Кросс, теперь моим верным помощником в торопливых сладостных утехах стала баночка с вазелиновым маслом и старое льняное полотенце, которое перешло в мое вечное пользование от нашей хозяйки.
Не могу сейчас точно припомнить, как и когда наши приятельские соседские отношения стали чем-то качественно иным. Я видел, что женщины интересуют Холмса не более, чем потенциальные клиенты или объекты преступлений. По крайней мере мне хотелось так думать, ибо его частые ночные похождения и переодевания то матросом, то конюхом, давали повод задуматься о том, чем ему приходится заниматься во время расследований... Иногда мне доводилось присутствовать во время процесса нанесения грима, но обычно Холмс предпочитал делать это в одиночестве и демонстрировать мне уже готовый результат. Зато снимал его он почти всегда при мне, весело болтая о том, что ему удалось разузнать, или философствуя о музыке, человеческих пороках или несовершенстве мироустройства. Изящные пальцы его при этом ловко подхватывали кусочки ваты, касались баночек с кремом, окунались в мисочку с водой и роняли капли на воротничок, и все это под моим неустанным восхищенным взглядом.
- Холмс, по-моему, за левым ухом еще немного осталось.
- Здесь?
- Нет-нет, чуть ниже.
- Тут?
- Нет же, давайте лучше я сам.
И я с трепетом проводил смоченной в душистой воде салфеткой по бледной тонкой коже, стирая остатки грима и обдавая горячим дыханием волосы на его затылке.
Или подносил зажжённую спичку к его губам, когда у него не хватало терпения справляться с хрупкой деревянной полоской, и он крепко перехватывал мое запястье, удерживая пламя возле сигареты чуть дольше, чем требовалось, чтобы на ее кончике заиграли искры.
Не знаю, будет ли вам интересно читать эти романтичные бредни, не имеющие ни детективной, ни художественной ценности. Быть может, мне лучше перейти к тем мелким бытовым подробностям, которые обычно интересуют читателей?
Что ж, Холмс ненавидел капусту и лук в любом виде, презрительно морща нос от одного их запаха, морскую рыбу и уборку. Но уборка - это отдельная тема, которой я уделю внимание позже. Зато любил любые свежие фрукты, сладкие взбитые сливки, крепкий кофе, и когда я шептал ему на ухо всякие милые непристойности. О последнем, конечно, я узнал несколько позже.
Ах да, еще читателям нравится узнавать о чужих изъянах и недостатках, особенно у таких известных людей, как мой друг. Надо сказать, что в этом плане Холмс мог порадовать даже самого требовательного любителя перемывать косточки, ибо он обладал поистине широчайшим кругом пороков, известных человечеству. Или тем, что многие привыкли считать пороками. Он был тщеславен, эгоистичен, ленив, невнимателен, упрям, обидчив и язвителен. Как-то раз я для пробы пожаловался ему, что от сырой погоды у меня как никогда разболелось раненое плечо, но вместо ожидаемого сочувствия, он лишь пожал плечами, не отрываясь от новенького микроскопа «Карл Зайс», и предложил мне пересесть поближе к камину. Зато стоило ему почувствовать даже легкое недомогание, как он с самым несчастным видом укладывал голову мне на колени, требуя внимания и жалости, и довольно жмурился, когда я осторожно перебирал пальцами его волосы.
А еще эта его безмерно огорчающая меня слабость к кокаину… Нет, об этом тоже не сегодня.

Поздно, мой друг уже спит. «Ремингтон» замечателен, но глаза мои устали, а пальцы почти не попадают по буквам. Продолжу мою повесть завтра.

2 июля 1918г
Не могу поверить, что Холмс так и не догадался, чем я занимаюсь по вечерам. Он, конечно, что-то заподозрил и отметил, что я весь день «какой-то загадочный», но мне удалось, собрав все свою выдержку, не рассказать ему о моем маленьком эксперименте. Бессонница дает мне прекрасную возможность остаться в одиночестве, после того как мой друг засыпает, удивительно быстро и крепко для своих лет.
Мы с «Ремингтоном» снова предадимся воспоминаниям…
«Джон Ватсон…доктор… доктор Джон Ватсон… Джон.» - шептал он, с закрытыми глазами целуя мои губы. И мне было так необычно слышать свое имя из его уст, что я не переставая улыбался и немного мешал ему. Мы стояли, вжавшись в угол между стеной и комодом, укрытые плотной шторой от улицы, и острым слухом Холмса оберегаемые от внезапного вторжения. «Мой дорогой…» - только и мог ответить я, осторожно скользя пальцами по его рукаву.
Мои рассказы быстро набирали популярность, что неимоверно льстило мне и вызывало жгучую ревность у Холмса.
«Вам не кажется, что герой выходит несколько суховатым?» - спросил как-то я, делая набросок очередной истории.
«Мне не кажется» - буркнул он, недовольно заёрзав в кресле.
«И все же, публике нужны что-то такое…занимательное» - не унимался я – «Давайте я придумаю вам какую-нибудь трагическую историю любви? Скажем, в юности вас…»
Я осекся, заметив, как изменилось лицо моего друга, в следующий момент я уже стоял на коленях у его ног, положив ладони на его колени.
«Неужели, мой дорогой? Неужели кто-то мог вас отвергнуть?»
Мое искреннее изумление немного смягчило его реакцию, и он ласково провел пальцами по моему лицу, убирая со лба прядь волос.
«Почему вас это так удивляет? Разве может кому-то понравится такой сухарь, как я?»
Гнев, охвативший меня от несправедливости этих слов, был так очевиден, что Холмс рассмеялся.
«Хотите, я расскажу вам эту «трагическую» историю? Только пообещайте, что не станете упоминать ее в ваших опусах.
«Клянусь» - поспешил заверить я, устраиваясь у кресла поудобнее и уткнувшись подбородком в ладони.
«Я буду краток. Вы, быть может, уже догадались, что родителей моих нет в живых. Отец умер, когда я поступил в колледж, а мама – когда мне было четыре года. Я не помню ее, Ватсон. С малых лет моим воспитанием занимались чужие люди, а едва я достиг шестилетнего возраста, отец отправил меня в подготовительную школу, где я жил постоянно, не считая каникул. Как вы понимаете, я мало соприкасался с женским полом... И вот однажды появилась она - Маделен Паркер, сестра нашего учителя фехтования, он иногда приглашал лучших учеников к себе на чай. Мне было пятнадцать, а ей тридцать восемь. У нее были пухлые розовые губы и такой объемный бюст… Вы что это, смеетесь, Ватсон? Перестаньте немедленно. Так вот, у нее был бюст и губы. И я решил, что влюбился. И что еще более забавно, я вообразил, что Маделен тоже в меня влюблена. Она была добра ко мне, угощала имбирным печеньем, внимательно слушала, интересовалась моим здоровьем… Когда я со слезами на глазах признался в своих чувствах, ее розовый рот округлился в идеальную «О», сейчас, вспоминая об этом, я понимаю, что она поступила весьма благородно, не рассмеявшись в голос. Увы, милейшая Маделен питала ко мне исключительно материнские чувства…»
Вероятно почувствовав, как я сотрясаюсь, пытаясь подавить смех, Холмс слегка шлепнул меня по затылку.
«Ну вот, в вас, в отличие от нее, нет ни капли благородства, мой друг.»
«О, мой дорогой, мне так жаль!» - Воскликнул я, приподнимаясь и пересаживаясь к нему на колени, по ходу целуя и гладя его тело сквозь одежду, пока не добрался до улыбающихся губ. – «Мне так ужасно, невероятно жаль…»
Вдруг почему-то вспомнился еще один небольшой эпизод, запишу и его, пока не забыл.
Меня всегда восхищала стойкость нашей квартирной хозяйки – миссис Хадсон. Добрейшей души старушка, она год не дотянула до своего девяностолетия. Так вот, ее способность терпеть выходки Холмса была поистине достойна того, чтобы лишний раз о ней упомянуть. С каким бесконечным терпением она относилась к многочисленным визитерам детектива. Чего стоила одна ватага уличных мальчишек, громких и шустрых, после которых ковер приходилось отчищать от кусков грязи и вонючих клоков соломы. Признаюсь, даже я оторопел, впервые увидев этот пестрый отряд в нашей гостиной. Не то, чтобы я не любил детей, но поймите меня правильно, все мои жизненные устои говорили о том, что мелких оборванцев стоит держать подальше от столового серебра и секретера, где хранилась наличность. Отношение же Холмса к бойцам его маленькой армии заставило меня устыдиться моих предубеждений.
Во всей ватаге выделялся один смышленый паренек – Картрайт, которому мой друг обычно давал самые ответственные поручения. Однажды он приволок с собой совсем еще малыша, лет пяти, если не меньше. На вопрос Холмса о пополнении, мальчишка заявил, что это его братишка Билли, и произнес это так решительно, что усомниться в сказанном у нас попросту не хватило духа. Ох, каким же отвратительно чумазым был этот маленький Билли, волосы его напоминали слипшуюся паклю и наверняка кишели вшами, как и разноперые обноски, в которые он был тщательно закутан. Кроме того, никто не позаботился научить его сморкаться, и из-под носа прямо к губам тянулись две гадкие дорожки мутных соплей. Холмс опустился перед карапузом на корточки, достал свой платок и заботливо вытер скривившуюся мордашку, после чего чинно пожал тому ручонку и вручил шиллинг «в качестве аванса новому члену команды».
До сих пор, когда я вспоминаю этот случай, меня охватывает щемящая нежность, настолько тронула меня доброта Холмса. Едва на лестнице стих топот детских ножек, я подошел и порывисто обнял его, уткнувшись лицом в плечо.
«Ну-ну что вы, Ватсон, не надо. Боюсь, мой платок уже испорчен» - Произнес он, обнимая меня в ответ и целуя в висок.
Что-то я расчувствовался, глупый сентиментальный старик. Теперь уже не получится написать о том, о чем я собирался упомянуть, когда Холмс сегодня в обед уронил газету на пол, где она и пролежала, пока я не потрудился ее поднять. Нет, для этого нужен совсем другой настрой.

Что ж, у меня еще будет время. На улице поднимается ветер, как бы завтра не испортилась погода. Пойду проверю, не забыл ли мой друг прикрыть окно, утром может быть прохладно.

4 июля 1918г
Вчера я слишком устал, поэтому сразу отправился спать, вместо того, чтобы продолжить свою историю. День выдался насыщенный – мы с Холмсом ездили покупать ему пчел. Да-да, снова на нашем дворе появились ульи, Холмс счастлив, а меня уже дважды укусили.
Когда он только впервые упомянул, что хочет заняться пчеловодством, я, наивный, представил себе, что он поставит под яблоней два-три маленьких аккуратных домика и будет по весне красить им крыши голубой краской, а осенью утеплять войлоком. Не тут-то было. Холмс организовал на своем участке настоящее пчелиное царство, наизусть вызубрил книги Коккерелла и Фризе, засеял все доступные участки рапсом и гречихой, и с гордостью делился планами «в будущем году надрессировать пчел на красный клевер». Он часами, дни напролет, наблюдал за полетом насекомых и пристально изучал их под микроскопом, сыпля словечками вроде «дыхальце», «хоботок» и «медовый зобик». А породы, боже правый, да я и не представлял, что у пчел их может быть больше, чем одна…
Сегодня весь день он возился со своими ульями, к счастью, их пока еще только пять. Пчел он, кстати, именует не иначе, как «мои крошки», я зову их «жужжащее войско». Конечно, я помогал устанавливать домики на подпорки, чтобы до «крошек» не добрались голодные мыши, и тихо ворчал, что под видом мирных европейских «Apis mellifera carnica» ему продали диких африканских. Холмс лишь довольно хмыкал.
Но, наконец, с праведными трудами было покончено. Вечерняя трубка выкурена, и мой друг, зевая на ходу, отправился спать, зная, что я еще какое-то время просижу внизу, может быть за книгой, прежде чем тоже поднимусь в спальню.
Однако, планы у меня куда более любопытные, чем невинное чтение…
Надо отметить, что даже после того, как наш с Холмсом взаимный интерес вышел за рамки вежливого добрососедского внимания, и мы оба поняли, чего хотим друг от друга, вазелиновая баночка какое-то время все еще оставалась моей единственное верной помощницей в любовных делах, пока позже не перекочевала окончательно в спальню моего друга.
Мы не упускали возможности провести наедине несколько приятных минут, целуясь и обнимаясь, но дальше этого дело зашло не сразу. Даже себе я не могу толком объяснить это промедление, то отвлекало затянувшееся расследование, то какие-то пустяки, то миссис Хадсон допоздна возилась внизу, и я поднимался к себе, желая ей спокойной ночи. Однажды вечером мы уже зашли довольно далеко, решив, что нас никто не побеспокоит. Я жадно елозил губами по горлу Холмса, насколько то позволял воротничок, который я изрядно измочалил в процессе, бедра наши соприкасались и терлись, но в момент, когда я торопливо нащупал пуговку на его брюках, внизу раздался резкий звонок. Едва не свалившись с дивана, на котором мы расположились, мы метнулись прочь друг от друга. Я поспешно занял кресло и схватил газету, надеясь, что руки у меня дрожат не слишком заметно. Холмс скрылся в своей комнате. Через минуту в гостиную вошел Лестрейд, и меня пробрал холодный пот от мысли, что он мог застать нас. Детектив появился из спальни, вытираясь полотенцем, в халате и свежем воротничке, и к моему облегчению занял инспектора разговором так, что тот практически не обращал на меня внимания.
После этого случая нам обоим стало понятно, что мимолетных ласк и касаний нам уже недостаточно. На счастье, в ближайшее воскресенье миссис Хадсон собиралась навестить родственницу и задержаться у нее на ночь. Упустить такую возможность было бы непростительным расточительством.
Когда долгожданный день настал, я решил подготовиться к нашей первой ночи со всей ответственностью: тщательно вымылся, уделив особое внимание интимным местам, осмотрел себя, насколько позволяло небольшое зеркальце в умывальной комнате и, подумав, сунул в карман халата пресловутую баночку с маслом.
Справедливости ради стоит сказать, что в тот раз все прошло не совсем идеально. Я волновался, пытаясь скрывать свое волнение от человека, от которого решительно ничего невозможно было скрыть. Он, вероятно, тоже, так как был чуть более тороплив, почти суетлив, что еще больше сбивало меня.
Тем не менее, стоило мне стянуть его бессменный серый халат и положить ладони на крепкий зад, как дела мои стали стремительно налаживаться. Я даже решился сделать ему комплимент.
«У вас самый прекрасный gluteus maximus, который я видел в жизни, мой дорогой»
«Откуда это у вас такие познания касательно всяких gluteus maximus, позвольте узнать?»
«Не забывайте, Холмс, я ведь доктор»
«Нет, вы, мой милый, просто развратник» - усмехнулся он, немного расслабляясь в моих объятиях.
Воспрянув духом, я удвоил усилия, страстно терзая губы Холмса и оглаживая его оголенную спину и ягодицы, терпение мое было на пределе. Но, увы, моя полная готовность сильно опережала события. «Петушок» моего друга вел себя удручающе вяло, чем немало огорчал своего владельца.
«Простите, Ватсон, не знаю, что это я…» - пробормотал мой друг, краснея от неловкости.
Не в силах больше ждать, я решительно плюхнулся перед ним на колени, и обхватил губами непокорный орган. Не то, чтобы у меня был хоть какой-то практический опыт в этом деле, ибо до сего момента я всегда оказывался на месте Холмса, но кое-какие теоретические представления о процессе у меня, безусловно, имелись. По крайней мере определенный эффект моя инициатива принесла - Холмс охнул и дрогнул. Испугавшись за его устойчивость, я подтолкнул детектива к трюмо, о край которого он успешно оперся пятой точкой, и вынул из кармана вазелин. Одной рукой лаская его яички и член, а другой, скользкой от масла - себя, я лизал и посасывал одобрительно покрасневшую головку, и довольно быстро добился успеха. Сперма Холмса брызнула мне в лицо, чего я почти не заметил, увлеченный собственной разрядкой. Вот так наш любовный союз вышел на новый уровень, окончательно превращая нас обоих в преступников.
Некоторое время мы практиковали изобретенный мной способ взаимного удовольствия, который я дополнил некоторыми деталями. Например, во время процесса можно было, окунув пальцы в масло, пройтись ими между ягодиц Холмса. У него там, кстати, почти не росло волос, а на груди кожа и вовсе была совсем гладкой, что лично мне очень нравилось. А потом можно было медленно проникнуть внутрь сначала одним пальцем, потом двумя… процедура эта оказалось весьма приятным опытом для нас обоих.
Но я, конечно, желал большего (мужское семя не такой уж и божественный нектар, кроме того, нередко после приходилось чистить усы, сбривать которые мне все же не хотелось).
Следующий шаг начался с уборки.
Как я уже упомянул выше, наведение порядка вызывало у Холмса острый приступ меланхолии, а ненужные бумажки и старые записки он сжигал в камине с таким скорбным видом, словно это были бесценные свитки из Александрийской библиотеки. Когда я в очередной раз напомнил ему о необходимости поддерживать в гостиной хотя бы отдаленно жилой вид, он попросту предпочел притвориться, что ничего не слышит.
«Холмс, это уже переходит все границы. Я ведь прошу вас не так часто. Посмотрите сами, ваши папки уже не помещаются в углу» - бранился я, возмущаясь все больше от его ленивой безучастности – «Там уже попросту не осталось места, еще одно дело, и эта груда погребет нас под собой, подобно снежной лавине! Неужели в школе вас не приучали к порядку? Это же вопиющие нарушение дисциплины!»
«Боюсь, мой друг, с дисциплиной у меня действительно большие проблемы» - томно протянул Холмс, щурясь на меня с дивана.
«Вероятно, вас слишком мало наказывали» - буркнул я, прикидывая, насколько еще хватит места в нашей квартире, прежде чем макулатура вытеснит собой все свободное пространство.
«Вы правы, меня действительно редко наказывали, и этим, вероятно, безнадежно испортили мой характер. Быть может, вы возьмете на себя смелость заняться моим…воспитанием?»
Не совсем уверенный в том, что я слышу, я повернулся к моему другу и встретился с его горящим взглядом.
«Я могу быть весьма суров» - оробело проблеял я.
«Очень на это рассчитываю» - заявил он, самодовольно сладко потянулся и прикрыл глаза. На скулах его заиграл тот самый нежный румянец, который заставлял мое сердце сжиматься в приступе умиления.
В предвкушении предстоящего вечера низ живота свело легким щекотным спазмом.
Разговор об уборке состоялся в первой половине дня, поэтому прошло достаточно времени, в течение которого я несколько раз уверял себя, что все же неправильно понял слова Холмса. Не могло же быть на самом деле так, чтобы он, редкий гордец и себялюбец, каких поискать, мог предложить мне...
Вечером Холмс ждал меня в своей спальне, сидя на кровати в одних подштанниках и сорочке. Он смотрел на меня выжидательно и с любопытством, даже некоторым вызовом, и я увидел по его глазам, что понял все абсолютно правильно. Но все же решил уточнить.
«Вы согласны, что вели себя сегодня несносно, мой дорогой?»
«Согласен, мой милый Ватсон, совершенно несносно» - улыбнулся он.
«Тогда вы не будете иметь возражений против того, чтобы понести заслуженное наказание?»
«Наверняка нет»
Тут, признаюсь, я несколько замялся, не зная, как приступить к делу. Ничего подходящего, как назло, под руку не попадалось, а подумать о вспомогательных средствах заранее мне почему-то в голову не пришло. Поэтому я просто обхватил Холмса за талию и стянул с его зада штаны. В самом деле, какой прекрасный зад, такой аккуратный и упругий…
От звука первого шлепка вздрогнул я сам, он показался мне громче револьверного выстрела. Но Холмс, похоже, никаких возражений не имел, поэтому я продолжил. Бить сильно я все же опасался, боясь сделать больно, а еще больше того, что нас внизу может услышать миссис Хадсон. Холмс тихо смеялся в подушку, слегка виляя бедрами, но явно не для того, чтобы вырваться. Вскоре его ягодицы стали густо-розовыми, а ладонь моя горела и покалывала, я отпустил удерживающую его руку и утер выступивший на лбу пот. Холмс перекатился на бок, и с удовольствием я увидел, что он пребывает в полной боевой готовности. Сам я тоже был порядком возбужден, что и не удивительно. Я перевернул Холмса обратно на живот и задрал повыше его сорочку. Святые небеса, до чего же соблазнительно он выглядел! Я прижался губами к его спине, целуя и скользя языком по позвонкам, спустился к пылающим местам моего недавнего воздействия. Как горячо... Потянувшись, Холмс сам достал из выдвижного ящичка баночку с маслом.
У него была невероятно узкая и неудобная кровать, которую я возненавидел всей душой. Ее острые выступающие углы словно норовили оставить на мне очередной синяк, а уж о том, чтобы нормально улечься на ней вдвоем не могло быть и речи.
Почувствовав, что пальцы мои больше не встречают активного сопротивления, а значит, его musculus sphincter достаточно растянут, я поменялся с Холмсм местами, так, чтобы он уселся верхом на моих бедрах.
«Только не спешите, мой дорогой» - предупредил я его, щедро смазывая свой член вазелином.
В такой позе – присев на корточках – ему не должно было быть слишком больно, по крайней меня я утешал себя этой мыслью. Холмс затаил дыхание, когда его ануса коснулась направляемая моей рукой головка члена, и судорожно выдохнул, медленно опускаясь вниз, насаживая себя на непривычный и чужеродный его организму объект. Я гладил его дрожащие от напряжения ляжки, и мои руки тоже заметно подрагивали - от наслаждения и сдерживаемого желания побыстрее оказаться полностью внутри этого божественного тела. Добравшись до конечной точки маршрута, Холмс победоносно улыбнулся, взмокший и тяжело дышащий. И осторожно качнул тазом, вызвав у меня сдавленный, но исполненный страсти рык. Закусив губу, он слегка приподнялся и опустился, потом еще и еще, увеличивая амплитуду движений. Тело само выбрало нужный ритм, и он, запрокинув голову, отдался захватившему его желанию. Я до боли сжимал зубы, чтобы не вскрикнуть невольно, а проклятая кровать, не привыкшая к таким интенсивным упражнениям, скрипела и взвизгивала, как старая телега на рудниках.
Когда Холмс, опьяненный оргазмом, сполз с меня на пол, я был самым счастливым человеком на земле. Присев рядом с ним, я не мог найти слов, чтобы выразить свою благодарность.
«Обещаю завтра же навести порядок в гостиной» - произнес Холмс, посмотрев на меня самым искренним и преданным взглядом, на какой только был способен. И расхохотался.
«Вы разбудите миссис Хадсон» - Укоризненно заметил я.
«Вы правы. Наверное, мое перевоспитание нуждается в дополнительной стимуляции. Вам так не кажется?»
«Возможно. Если и так, то вам несказанно повезло – я всегда готов наставить вас на путь истинный»
«Вы правы, Ватсон, мне невероятно повезло…»
В ту ночь мы расстались уставшими и весьма довольными друг другом.

Надо же, как поздно, сегодня я задержался у машинки много дольше обычного, стрелки на часах уже приближаются к двум часам.
Оказалось, ведение подобных записей очень недурно помогает от бессонницы, после каждой части я засыпаю безмятежным сном младенца. Боюсь только, этот метод сложно будет рекомендовать в качестве лечения.
Пойти что ли, посмотреть на моего спящего пчеловода… Окна в его спальне выходят аккурат на яблоневый сад, где он разместил свои драгоценные ульи. А ведь он даже не любит мед.

5 июля 1918г
Наконец случилось то, чего я ожидал еще два дня назад – Холмс не выдержал и добрался до моих записей. Впрочем, много прочитать он не успел, я вернулся с улицы и застал его возле стола, который он любезно согласился считать моей собственностью и не захламлять его своим архивом.
Анна сохранила его архив почти в целости. В моих опубликованных повестях об Анне всего два слова. Это моя вторая жена, она умерла 5 июня 1916, заразившись тифом в одном из организованных британцами госпиталей в Сербии. Быть может, я еще напишу о ней. Но все по порядку.
Итак, мы с Холмсом зажили полноценным союзом, скрепив нашу привязанность друг к другу чудесными любовными отношениями. Не могу сказать, чтобы наша гостиная стала от этого чище, но предложенное моим другом развлечение мы повторили еще не раз и не два. Спальня Холмса превратилась в арену для самых смелых экспериментов, сдерживаемых только потребностью соблюдать тишину и осторожность. Штора всегда была плотно задернута, свет приглушен, а дверь крепко заперта. И все равно мы передвигались на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, и хихикали как мальчишки из-за этой вынужденной конспирации. Никогда прежде я не задумывался, сколько шума может вызвать желание доставить друг другу удовольствие. Например, что звук от соприкосновения шлепанца с голой кожей может таким громким, что эхом зазвенит в ушах. Или трюмо – солидная с виду конструкция - вдруг начинала ходить ходуном, когда Холмс опирался на нее, стоя на коленях, пока я орудовал сзади. В такой позиции мы могли видеть себя в зеркало, и я не раз замечал, как он ловит собственный взгляд в отражении.
Временами, он поднимался ко мне в комнату. С одной стороны, там мы были дальше от первого этажа, занимаемого нашей хозяйкой, поэтому шансов услышать нас было меньше. С другой - комната Холмса граничила с гостиной, и при любой опасности я просто пристраивался к камину и делал вид, что занят чтением. Весьма удобно. Кроме того, чувство опасности, мне кажется, добавляло остроты ощущениям, и мы трепетали от возбуждения, едва переступив порог холмсовой спальни.
У меня же наверху наступало время расслабленности, нежных объятий и ленивых ласк на удобной кровати. Мы курили и переговариваясь шепотом, устроив пепельницу поверх укрывавшего нас покрывала. Иногда, особенно после тяжелого расследования, я доставал из своего потертого медицинского саквояжа пузырек миндального масла и осторожно разминал спину с удовольствием растянувшегося на постели Холмса. Бывало, он оставался у меня на ночь, и мы скорее дремали, чем спали крепко, наслаждаясь редкой возможностью просто полежать рядом подольше.
Но, словно Домоклов меч, преступная природа наших отношений висела над нашими головами, заставляя сердце сжиматься от мысли о постоянной угрозе и возможной расплате. Сам я никогда не был излишне набожен, и попирание общественной морали не отягощали мою душу неподъемным грузом вины. В конце концов, есть в мире вещи куда более ужасные и отвратительные, на которые общество почему-то легко закрывало глаза. Но ужас охватывал все мое существо от одной только мысли о том, что Холмс может оказаться участником процесса над содомитами в качестве обвиняемого. Какой позор и унижение ждало бы его в суде. А представить его на каторге? Нет, это было выше моих сил.
Кроме того, и это не было секретом для Холмса, я всегда мечтал о семье. Вернее о том, как по дому будет бегать маленький Ватсон, которому я буду покупать коробки с кубиками и рассказывать о ловле форели на мушку.
«Вам надо жениться, мой друг» - заметил как-то Холмс, проследив, как я провожаю взглядом забежавшего к нам мальчишку.
Я вздыхал и грустно улыбался ему.
Два холостяка в одной квартире, рано или поздно кому-нибудь пришло бы в голову недоброе. А тут достаточно и одной искры.
«И чего вы так боитесь» - отмахивался Холмс, когда я прижимался к нему вечерами – «Для обвинений нужны веские доказательства, улики, свидетели. Пока нас не застанут с поличным, опасаться нечего»
«Может и так… Но ваша репутация, мой дорогой. Любая тень может слишком дорого стоить. Я ведь знаю, что значит для вас ваша работа»
Одним утром Холмс чуть дольше обычного задержался в моей спальне, на улице завывала метель, и в комнате стало промозгло, а в постели было так тепло и уютно, что мы не сразу нашли в себе силы, чтобы покинуть нагретое гнездышко. И, спускаясь, на лестнице он столкнулся с горничной, которая занималась уборкой. С одной стороны, мало ли зачем ему могло подняться наверх, но он, растерявшись на мгновение, соврал, что я подхватил простуду и нуждался в помощи. Весь день потом мне пришлось покашливать и жаловаться на слабость. Быть может, девушка и не обратила бы на это никакого внимания, но мы уже дули на воду, и я видел, как это угнетает моего друга.
«Вам надо жениться» - произнес он, глядя в окно – «Иначе мы просто рискуем повредиться рассудком. Вы ведь человек традиционных желаний, вам должно хотеться завести семью.»
«Я хочу семью, вы правы, Холмс. Но я люблю вас»
«Вам ничто не помешает любить меня и впредь. Я ведь не прошу полюбить кого-то другого»
Пожалуй, в этом он был прав. Женитьба не всегда предполагала страстные взаимные чувства, иногда это был холодный расчет или просто обоюдное удобство. Я был женат дважды, но ни к одной женщине я не испытывал того, что наполняло мою жизнь смыслом. Никто не смог занять место Холмса в моем сердце.
В то время он снова начал колоть кокаин, хотя я умолял его прекратить губить свое здоровье. Я не мог упрекать его, понимая, что виной всему отчасти был я сам. А потом в нашу дверь постучалась Мэри Морстен, и я подумал, что это может быть решением проблемы.
Наверное, так я могу показаться каким-то чудовищем по отношению к женщине. Я действительно не был в нее влюблен, но бесконечно уважал и, как мог, поддерживал ее все время, что мы прожили вместе. Она видела во мне защитника и мне, признаюсь, льстила эта роль. Я рассказывал Мэри о своей солдатской жизни, и видел, как ее впечатляли мои истории. Она переживала за мое больное плечо, когда на улице было особенно холодно и сыро…
Холмс ревновал. Ему Мэри не нравилась. Он ее не одобрял. Она была умна, добра, в меру весела и красива. Я думаю, говоря о том, чтобы я женился, он представлял себе, что моей избранницей станет эдакая недалекая простушка с рябым лицом и остекленевшими глазами дойной коровы. В Мэри же он углядел соперницу, достойную его конкурентку, готовую запустить острые коготки в то, что он привык считать своим. И какое-то гаденькое мелочное чувство заставляло меня глупо улыбаться от удовольствия, что меня ревнуют.
В первые же свободные выходные я доказал моему единственному детективу, что на этот раз его безупречная логика дала сбой – Мэри была ему не соперница. Она была спасением, надежным ангелом-хранителем, пусть и невольным, нашего тайного союза. Как же я был ей за это благодарен! Наверное, она принимала мою благодарность за любовь, и меня до сих пор покалывает чувство вины за эту ложь. Но я старался, чтобы она была счастлива, и ничто не говорило мне о том, что это не так. Мэри частенько проводила по пару дней у сестры, навещала подруг, гостила у теток, и даже будучи дома не имела ничего против моих визитов к Холмсу. Она уважала нашу дружбу, и ей нравился Холмс, хоть он ни разу не навестил нас в новом доме.
Таким образом, я бывал на Бейкер-Стрит почти каждый день и нередко оставался на ночь. Конечно, этого было мало, Холмс загрустил, что выражалось в подчеркнуто небрежной манере общения и постоянно расширенных зрачках, что неимоверно пугало меня. Не выдержав однажды, я, запинаясь от волнения, вынужден был выдвинуть ему ультиматум:
«Холмс, если вы не прекратите колоться, я больше никогда не буду вас навещать!»
Конечно, это была пустая, ничего не весящая угроза, и мы оба это знали. Но оттого, что я произнес вслух эти пугающие слова, на глазах у меня выступили слезы отчаяния. Хвала всевышнему, на этот раз Холмс обратил на меня внимание, в холодном взгляде его мелькнуло удивление и раскаяние, словно он только сейчас впервые понял что-то, и понимание это поразило его.
«Ватсон…» - только и выдохнул он, кладя ладони мне на плечи, и прижался своей щекой к моей щеке – «Я не хотел..»
В тот день он дал слово, что спрячет несессер под замок и не прикоснется к нему, и этому слову, в отличие от обещания прибраться, можно было верить.
Я остался с ним на ночь, и тогда произошел этот курьезный случай, о котором сам Холмс, как пострадавшая сторона, не очень любит вспоминать.
Некоторое время назад я обратил внимание на стоящую на приборном столе моего друга мраморную ступку и пестик, которыми он измельчал свои образцы. Пестик имел замечательную форму – округлую головку на конце и удобную широкую ручку, и это навело меня на мысль о том, что этот предмет можно использовать не только для химии. Я сполоснул пестик в воде и ближайшей ночью опробовал эту игрушку на Холмсе. Каким удовольствием было смотреть, как он задерживал дыхание, пока поблескивающий от масла стержень медленно погружался в его тело. Он жаловался, что мрамор холодный, а я - старый извращенец, но с готовностью раздвигал ноги, кусал губы, постанывал и хихикал.
В тот раз мы оба тоже были настроены растянуть прелюдию, и пестик вновь разлучился со ступкой. Но едва я ввел его до половины, Холмс сдавленно охнул и дернулся в сторону.
«Что случилось? Что с вами?» - Встревожился я.
«Боже, вы его мыли? Мой опыт…» - Простонал Холмс, пугая меня уже не на шутку.
«Мыл, вроде. Но что там было, Холмс? Скажите, что мне делать? Это яд? Какой? Холмс!»
«Нет, ох боже… Да не бледнейте так, это не опасно, просто корень тамуса. Но как же жжет!»
Холмс извивался ужом, сбивая простыни, пока я, растерявшись, думал, как ему помочь. Жгучий корень, используемый таким образом, очевидно, имел определенный возбуждающий эффект, так как член моего друга стремительно налился силой и внушительно покраснел.
«Да сделайте же что-нибудь, Ватсон!» - приказал Холмс, задыхаясь и обливаясь потом.
Не придумав ничего лучше, я прижал его к постели и взял в рот его пытающую плоть. Он всхлипывал, дергал бедрами и ерзал, и ужасно долго не мог кончить, бедный. У меня уже ныла челюсть и болели губа, когда он, наконец, дошел до пика и обессилено свалился на подушки, словно тряпичная кукла из которой выдернули все ниточки.
«Все еще жжет, мой дорогой?» - спросил я, нежно поглаживая его живот и грудь.
«Уже не так. Почти нет» - сонно пробормотал он – «Поздравляю, вы прекрасно справились..»
Я поправил постель и укрыл его, уже засыпавшего одеялом. Близилось Рождество.

Сегодня днем, прочитав начало моих заметок и поняв о чем они, Холмс вышел на веранду и присел на ступеньки, я подошел и приобнял его за плечи.
«Вы пишите про нашу молодость» - сказал он – «Неужели вам интересен я такой? Какие чувства, кроме желания замерить давление, я еще могу вызывать?»
Я взглянул в его лучащиеся солнечным светом глаза.
«Вы прекрасны, мой дорогой» - ответил я- «И я люблю вас».

7 июля 1918г
Вчера Холмс прочитал все, что я успел записать. Мне казалось, он будет удивлен, если и вовсе не сочтет, что я выжил из ума, но он лишь предложил мне дописать до конца.
«Пусть будет вся история» - сказал он.
Вновь вспомнив печальные события прошлого, мне не захотелось оставаться вечером одному, поэтому 6 июля оказалось пропущенным.

Некоторое время все шло хорошо. Холмс удачно раскрыл несколько сложных дел, наши с ним встречи оставались регулярными и постоянными, так что я сам толком не мог сказать, жил я в Паддингтоне или на Бейкер-Стрит. Моя практика процветала.
Я знал, что Холмс занят серьезным расследованием, не столько с его слов, сколько по сосредоточенному отсутствующему взгляду и тому, что он все чаще стал надолго отлучаться из дома. Не раз я замечал, как он с тревогой смотрит на меня, но на мои осторожные вопросы он отвечал, что пока не может сказать мне, в чем дело, так как не располагает пока всеми сведениями.
И вот, наконец, случилось то, чего я подсознательно ждал и опасался. Холмс столкнулся с противником равным, если не превосходящим его в силу своей жестокости и беспринципности. Редко когда я видел моего друга таким и обеспокоенным и подавленным, чем в тот вечер, когда он сообщил, что нам лучше покинуть на время Англию и скрыться на континенте. В моей повести сказано, что мы бежали от гнева Мориарти. Ах, будь все так просто, неужели и на родине мы бы не нашли надежного места и верных союзников, чтобы не бояться мести профессора. Увы, нам пришлось спасаться от британского правосудия, запрещающего счастье двум свободным людям одного пола. Когда Холмс поведал мне об этом, я не мог поверить своим ушам.
«Но вы ведь говорили, что нужны доказательства? Мы же всегда были так осторожны, невозможно, чтобы нас кто-то видел вместе в компрометирующей ситуации. Это будет всего лишь слово преступника против вашего слова! »
«Пока не состоялся суд – Мориарти не преступник» - покачал головой Холмс – «Увы, для многих он все еще уважаемый преподаватель математики»
«Но как он мог о нас узнать? Это же невозможно» - не унимался я.
«Для такого человека, как он – возможно если не все, то многое. Он задумал уничтожить меня уже давно, сейчас мне это хорошо известно. Поймите, Вастон, если задаться целью отыскать слабое место человека, то при достаточном упорстве рано или поздно это место отыщется. Помните нашу служанку – Анну? У меня есть серьезные основания полагать, что она была подослана Мориарти»
«Боже милостивый, неужели он способен на такую подлость? Но все равно, мы не позволяли себе лишнего при посторонних, она не могла ничего узнать!»
«Ох, друг мой, вы удивительно наивны. А следы? А ваши волосы в моей постели? Или мои в вашей… Проще простого сделать выводы даже по единственному случайно оброненному волоску в определенном месте. Кроме того, я нисколько не сомневаюсь, что он найдет и свидетелей, если дать ему эту возможность. Он угрожал мне разоблачением, и у меня нет сомнений, что он приведет свою угрозу в исполнение»
Увидев, как я приуныл, Холмс ободряюще сжал мою ладонь.
«Не волнуйтесь так, мой дорогой, я уверен, что совсем скоро этот гений преступного мира окажется за решеткой, и вот тогда его слово действительно не будет ничего весить. Мориарти ждет виселица, и мы вновь заживем спокойно. Все будет как прежде. Но прямо сейчас нам нельзя тратить ни минуты, мы немедленно должны покинуть Соединенное королевство»
И мы отправились в Швейцарию, словно два беглых каторжника, гонимые сворой легавых. Как же обидно мне было за Холмса, вынужденного спасаться от общества, для которого он сделал так много.
В сущности, все произошедшее возле Рейхенбахского водопада описано в официальном издании достаточно точно. Я повел себя глупо и легкомысленно, оставив Холмса одного, зная, что за ним охотиться опасный преступник. Как я корил себя за это все три года… И все же, я не мог заставить себя поверить, что его больше нет. Не мог принять мысль, что его побитое камнями тело гниет где-то на дне реки. Не знаю, имел ли я право молиться, но я молился каждую ночь, чтобы Холмс был жив. Даже известие о беременности Мэри не обрадовало меня так, как она того ожидала. Мне не нужны были ни жена, ни ребенок, если их приходилось обменять на моего друга, единственного консультирующего детектива в мире и единственного человека, которого я любил.
И я их потерял. Мать и дитя погибли в один день, сначала ушла она, а спустя два часа не стало и моего сына. Я заплатил свою цену.
А потом ко мне вернулся Холмс. Живой, настоящий Холмс вдруг появился в моем кабинете, словно материализовавшийся призрак. Я плохо помню, что говорил и что делал в первые минуты нашей встречи. Рассердился ли я на него, когда понял, что случилось на той проклятой скале? Еще как рассердился! Я был вне себя от ярости. И вне себя от счастья. Когда день за днем просишь небеса о самом главном, и вдруг получаешь то, о чем просишь - разве это не чудо? Разве можно отвергнуть такой дар свыше?
Ах да, я обещал рассказать об Анне. О той самой Анне, которая шпионила в нашем доме для своего мужа – профессора Мориарти, и которая осталась совсем одна после смерти своего отца – полковника и охотника на тигров Себастьяна Морана.
Когда меня, как доктора, позвали взглянуть на нее, свалившуюся с горячкой, я наотрез отказался делать это, пока Холмс не сказал, что мне все же стоит оценить ее состояние. Я шел к пациентке, содрогаясь от отвращения, ничего более мерзкого, чем эта женщина, я не мог себе и представить. Я, конечно, видел Анну в нашем доме, но никогда не обращал на нее внимания.
Она лежала на большой кровати в огромной холодной комнате, пропахшей сыростью. Маленькая, бледная, худая, с пятнами лихорадочного румянца на впалых щеках - она не была похожа на то исчадие ада, которое я нарисовал в своем воображении. Обычная тяжелобольная, нуждающаяся во врачебном уходе. Я понял, зачем Холмс попросил меня поехать, чтобы я оценил, какую угрозу она может для нас представлять. Увы, мне нечего было ему сказать - моя пациентка не приходила в сознание. Я оставил сиделке лекарства и обещал вернуться завтра.
На следующий день Холмс пошел со мной. Положение миссис Мориарти было неопределенным, вполне вероятно, что ее ждала тюрьма, и нам надо было определить ее судьбу.
Больной стало немного лучше, она пришла в себя и узнала нас. Когда мы вошли, Анна заплакала. Поймите, я был настроен вылечить и отправить ее за решетку, как она того и заслуживала, но ее слова ее поразили меня. Она просила, чтобы ее наказали по всей строгости закона и лишь умоляла, чтобы мы с Холмсом не держали на нее зла, ибо действовала она не по своей воле. Вскоре из-за жара у нее вновь начался бред.
«Простите, простите меня» - шептала она – «Я не хотела, не хотела, простите…»
Холмс взял меня под локоть и отвел в сторону.
«Боже милостивый, еще одна…» - печально произнес он – «Разве вы не видите – это всего лишь еще одна жертва тех негодяев»
Позднее мы узнал историю Анны немного подробнее, но это было все, о чем она согласилась рассказать о своем прошлом. Мать она помнила плохо, знала лишь, что имя ее было Аша. Когда ей исполнилось восемнадцать, профессор по какой-то прихоти пожелал взять ее в жены, и Моран ему не отказал. Несколько лет она жила в страхе, зная, чем занимается ее муж, но деваться ей было некуда. После смерти Мориарти она возвратилась в дом отца, который почти никогда не покидала.
Конечно, я уже не считал, что арест будет для нее справедливым наказанием, мне было искренне жаль бедняжку. Ее душа была покалечена, но не почернела и не пропиталась злом, словно лютик на задворках кожевенной мастерской, который изо дня в день поливали ядовитыми химикатами, она поблекла и зачахла, но не переродилась в колючий чертополох.
Боюсь, рассудок ее был навсегда поврежден, что стало особенно заметно во время болезни, вероятнее всего, ее ожидала Бетлемская королевская больница, где она просидела бы взаперти до конца своих дней.
В глубине души я страдал от чувства вины перед свой погибшей семьей, и спасение этой бедной девушки показалось мне правильным поступком. Я предложил ей, онемевшей от изумления, стать моей женой и спастись тем самым от психиатрической лечебницы. Мне страшно было, что Холмс воспримет этот шаг как предательство или месть с моей стороны, но он, к моему счастью, понял и поддержал меня. Я устроил Анну на курсы медсестер, и она стала помогать больным в Гринвичском госпитале. Ее желание искупления, подчас выходящее за рамки разумного, нашло свой выход в уходе за пациентами, и это отчасти излечило ее саму.
Анна согласилась выйти за меня, понимая, что не люблю и не могу полюбить ее. Что чувствовала она, тихая и замкнутая, мне судить сложно. Холмс перебрался в Сассекс, а спустя какое-то время, я, закончив свои дела в клинике, присоединился к нему вместе с женой.
Конечно, я ни разу не прикоснулся к ней как к женщине, уверен, даже приди мне в голову такая нелепость, ее бы это только напугало. Она знал о нас с Холмсом, но никогда и слова об этом не сказала, лишь поспешно покидала комнату, чтобы оставить нас наедине. Уверен, она скорее согласилась бы отрезать себе руку, чем выдала нас.
Так мы прожили несколько спокойных лет, пока 5 августа 1914 года Британия не вступила в войну. Но я уже говорил, что не стану писать здесь о войне.

Похоже, мой последний рассказ вышел несколько отличным по настроению от предыдущих частей, но я не мог не написать об этом. Сейчас я уберу напечатанные листы в папку и спрячу ее среди других рукописей в своем столе.
Я слышу, как скрипнули доски над моей головой – это Холмс, вопреки своей привычке, не лег спать пораньше. Знаю, что он стоит сейчас, опираясь бедром на подоконник, и курит в приоткрытое окошко, за которым темными силуэтами на фоне ночного неба возвышаются старые яблони. Он тоже вспоминает. Подожду немного, пусть он побудет наедине со своими мыслями, а потом поднимусь к нему. И он отвернется от окна, взглянет на меня и улыбнется своей грустной и светлой улыбкой, как может улыбаться только он – мой дорогой друг Шерлок Холмс.

— Холмс, — сказал я, рухнув на диван несколько более шумно, чем было необходимо. — Вы видели утренние газеты?

Чтобы обозначить конец фразы, я с хрустом раскрыл «Таймс». Холмс по-прежнему не поднимал глаз от химического опыта, которым был поглощен все утро.

— Нет, — буркнул он тоном, начисто лишенным энтузиазма.

— В театральном разделе есть заметка, которая показалась мне интересной, — продолжал я. — Позвольте, я вам прочту?

— Ммм, — ответил Холмс, не отрывая взгляда от стеклянной пипетки, которую держал в руке, и едва ли он мог бы красноречивее выразить, что не обращает ни малейшего внимания на то, что я говорю.

В то утро я был в довольно-таки дурном настроении. Последние полторы недели Холмс каждую минуту бодрствования уделял своему новому эксперименту — на этот раз он надеялся найти способ точно определять наличие или отсутствие физостигмина в тканях организма. Хоть я и не сомневался, что этим он внесет неоценимый вклад в литературу по токсикологии, к моему возмущению, оказалось, что увлеченный срочной задачей Холмс с той же легкостью, как в прошлом обходился без сна и без пищи, оказался готов отложить удовлетворение иных желаний. Конечно, это сложно назвать неожиданностью — подобное было абсолютно в его натуре; однако такое объяснение не унимало моей досады.

Именно по этой причине я выбрал особенно важный момент опыта, чтобы начать чтение.

— «Вот уже несколько месяцев ходят слухи, что власти закроют новый спектакль мистера Альбертсона по пьесе Оскара Уайльда «Идеальный муж» еще до открытия. Конечно же, постановка произведения самого известного в Лондоне дегенерата так скоро после осуждения автора по обвинению едва ли не слишком отвратительному, чтобы его озвучивать, потрясла чувства общественности и возмутила многих самых верных сторонников Ковент-Гардена. И все же, так как сама пьеса не содержит ничего оскорбительного для чувств лорд-канцлера, а мистер Альбертсон, как говорят, нашел могущественных союзников в неожиданных местах, по публикации программ мы можем судить, что премьера все-таки состоится».

Холмс взял пипеткой немного ярко-красной жидкости и застыл, наклонившись над мензуркой, в ожидании того единственно верного момента, когда нужно будет добавить несколько капель в раствор.

— «Событие пользуется интересом, особенно в свете ходящих за рубежом слухов, что одну из главных ролей сыграет прославленная актриса и известная авантюристка Ирэн Адлер…»

Послышался резкий — и, должен сказать, весьма для меня приятный — звон разбитого стекла. Осколки пипетки рассыпались по полу.

— Мне продолжать?

Холмс прожег меня взглядом и, вернувшись к своему опыту, наклонился, чтобы поднять разбитую пипетку.

— Не стоит, Уотсон. Полагаю, остальное я могу вывести и сам. — Он демонстративно ссыпал стеклышки на стол. — Журналисты весьма предсказуемы, а светские обозреватели — пуще всех.

— Что ж, отлично, — сказал я. — Выводите.

— Сначала мы узнаем, что, несмотря на брак с мистером Годфри Нортоном, она продолжает появляться под девичьей фамилией, под которой завоевала такое признание...

Откровенно говоря, пока что слова Холмса соответствовали статье — почти дословно, — но я втайне лелеял надежду, что скоро дело пойдет иначе.

— Далее следуют обычные реверансы, мол, хоть главной героиней и является добродетельная леди Чилтерн, гвоздем пьесы всегда была и будет коварная и соблазнительная миссис Чивли, а Ирэн Адлер была просто рождена для этой роли...

— Возможно, и так, — встрял я, — однако в этой постановке ей отведена иная роль.

Холмс досадливо приподнял брови.

— Не может быть, чтобы она играла Мейбл. Нет на свете настолько безмозглого антрепренера, который выбрал бы ее на роль инженю.

— Вы правы.

— И невозможно, чтобы она, в ее годы, согласилась на роль вдовствующей графини.

— Невозможно или нет, но, очевидно, этого не случилось.

— Значит, остается только леди Чилтерн!

— Нет, Холмс.

Раз уж иные радости оказались пока что мне недоступны, я был решительно настроен насладиться его недоумением.

— Так кого же, черт побери, она играет?

Я свернул газету и положил на столик у дивана.

— Забудьте, Холмс. У вас сейчас другие дела; к тому же, уверен, если вы хорошенько поразмыслите над этим, то поймете сами. В конце концов, вспомните, что истиной, какой бы невероятной она ни казалась, является то, что останется, если отбросить все невозможное.

Холмс, сверкнув глазами, протянул руку в мою сторону.

— Дайте мне газету, Уотсон.

— Я не осмелюсь прервать вашу работу.

— Уотсон…

Когда он встал со стула, я снова поднял газету, сделав вид, что собираюсь швырнуть ее в камин. Холмс ринулся через всю комнату, нацелившись на мою протянутую руку, и в итоге растянулся на диване и заодно на мне.

— Уотсон, — сказал он, поднимая на меня взгляд и пытаясь сохранить остатки достоинства.

— Да, Холмс?

— Я обещаю вам свое абсолютное внимание.

— Спасибо, Холмс.

— А теперь, пожалуйста, дайте мне дочитать эту статью.

— Через мгновение, Холмс.

На самом деле прошло значительно больше времени, чем мгновение, и, когда его мысли вернулись к оставшемуся без ответа вопросу, мы оба уже забыли, куда делась газета. Вместо того чтобы возвращаться в гостиную и рыскать в бардаке, который мы там устроили, я просто открыл Холмсу ту деталь, которая его интересовала.

— Миссис Нортон, или мисс Адлер, — сказал я, застегивая брюки, — будет играть роль лорда Горинга.

У Холмса загорелись глаза.

— Я в любом случае планировал провести день в клубе, — добавил я. — Может, заглянуть по пути в кассы?

— Обязательно, — кивнул Холмс, по-прежнему лениво раскинувшийся на кровати.

Я заправил рубашку, надел пиджак и уже положил руку на дверь, как Холмс окликнул меня.

— И еще, Уотсон.

— Да?

Я оглянулся на ходу. Холмс, совершенно растрепанный, выглядывал из спальни со смесью смущения и любопытства на лице.

— Постарайтесь достать хорошие места.

Дверь закрылась под звук моего смеха.


~*~*~*~
— Вайолет, — уже в пятнадцатый раз сказала леди Бексбро.

— Да, мадам? — откликнулась я как можно мягче.

И снова ответом мне послужило долгое, горестное молчание. Я терпеливо ждала, когда она наберется смелости сказать, зачем позвала меня в свой будуар. Пока что она уже потратила на это почти целый час, и тот факт, что ей показалось нужным обратиться ко мне по имени, был плохим знаком. У меня, конечно, были предположения о том, что она пыталась сказать, но едва ли мне пристало открывать рот вперед нее.

— Вы ведь знаете, что лорд Бексбро сегодня собирается в театр, смотреть эту ужасную пьесу?

Содрогание, с которым она произнесла слово «пьеса», по всей видимости, призвано было показать отвращение, питаемое леди Бексбро к репутации ее печально известного автора. Но, конечно же, на самом деле ее беспокоило то, что лорд Бексбро выезжает один, и выезжает в театр.

— Как мучительно оказаться в таком положении! — внезапно запричитала леди Бексбро. — Я не могу… выразить, насколько это унизительно, и какой одинокой я себя чувствую.

Этот нежданный взрыв меня поразил и заставил жалеть ее еще больше. Леди Бексбро была молода — не более чем на пять лет старше меня, — и, хоть я терпеть не могла двух ее гадких сыновей, в равной степени испорченных и заброшенных их безответственным отцом, но старалась не винить ее за то, что мне противно быть их гувернанткой. В конце концов, она вышла замуж по любви, и ей было очень тяжело смириться с тем, что он-то искал лишь подходящую кучу денег, чтобы подпереть ею свой прославленный, но обнищавший фамильный герб. Запертая в мрачном, хоть и роскошном, доме, отрезанная от общества других женщин ее возраста, она начала на удивление во многом полагаться на мою помощь и поддержку — возможно, потому что до нее дошли сплетни прислуги о том, какую гневную отповедь получил от меня ее муж в первый и единственный раз, когда имел наглость со мной заигрывать.

— Помните, мадам, — искренне произнесла я, — я сделаю все, что могу, чтобы вам помочь.

Леди Бексбро подняла свою светловолосую головку и попыталась сморгнуть слезы.

— Вы находите современную драматургию интересной, мисс Хантер?

— Найду, если понадобится, — ответила я.

— Вот билет на сегодняшний спектакль, — продолжила она, подавая мне конверт. — Место в партере. Без сомнения, лорд Бексбро вас не заметит: его внимание, конечно же, будут занимать дамы в ложах и дамы на сцене; но я слишком уважаю вашу проницательность, чтобы полагать, что вы не заметите его.

Я кивнула, показывая, что больше ничего объяснять не нужно.

— Спасибо, мадам. Уверена, вечер в театре будет восхитительным — и я все расскажу вам о нем, когда вернусь.

Леди Бексбро на мгновение опустила глаза, а потом подняла их с печальным, но решительным вздохом.

— Благодарю вас, мисс Хантер, — ответила она. — Вы, конечно же, по-прежнему можете взять на неделе свой обычный выходной.

Это было в ее характере — понять, что меня заботит, и избавить от необходимости спрашивать.

— Спасибо, леди Бексбро.

— Вы можете идти, Вайолет.

Я вышла из комнаты в состоянии нетерпеливого предвкушения. Слухи о связи лорда Бексбро с актрисой уже успели разнестись, но вот мнения насчет того, кто она такая, к сожалению, разделялись. Леди Бексбро правильно поступила, ничего не предпринимая без прямого доказательства; и мне выпал шанс его найти. В тот вечер я вышла из дома, ощущая одно только удовольствие от предстоящей миссии, — и даже не подозревая, что вернусь из театра другим человеком.


~*~*~*~
— Что ж, и в самом деле хорошие места, Уотсон.

Мы сидели в частной ложе по левую сторону от сцены и так близко к ней, что мне казался ненужным бинокль, который Холмс, несмотря на это, принес с собой. Словно подтверждая, что я неправ, Холмс поднял его над своим орлиным носом и вгляделся в ложу на противоположной стороне переполненного зала.

— Лорд Бексбро, — пробормотал он.

— Что, Холмс?

Человек, на которого он смотрел, был высок и строен, элегантно одет и привлекателен лицом, но в остальном ничем не примечателен — по крайней мере по сравнению с Холмсом, разглядывать которого мне было куда интереснее. Холмс, однако, продолжал наблюдение.

— Один, — сказал он наконец и сложил бинокль.

— Что — один?

— Он пришел в одиночестве, — ответил Холмс. — Для другого человека в этом не было бы ничего удивительного. Если вы оглядитесь, то заметите, конечно, что в аудитории сегодня в основном мужчины. Порядочные леди не могут показать, что благоволят к произведению каторжника. И все же лорд Бексбро, можно сказать, славится любовью к дамскому обществу. Удивительно, что сегодня он от этого удовольствия отказался.

Я окинул взглядом зал. В самом деле, почти все присутствующие женщины сидели в партере, на дешевых местах.

— Впрочем, ладно. — Он откинулся на спинку кресла и наконец-то посмотрел на меня. — Это меня совершенно не касается. Вот вы — другое дело.

Я знал, что бесполезно ожидать от него хоть каких-нибудь извинений за пренебрежение последних недель, и все же с удовольствием уловил едва заметные признаки перемены в отношении, а еще — какую-то растерянную пристыженность. Однако вместо того чтобы закрепить впечатление, он сардонически вопросил:

— Полагаю, с моей стороны было бы вульгарно интересоваться, во что это нам обходится.

— Собственно говоря, ни во что, — ответил я. — Когда я назвал свое имя, кассир сообщил мне, что мисс Адлер оставила нам два билета в ложу и свои наилучшие пожелания и сказала, что будет счастлива, если мы заглянем после спектакля к ней за кулисы.

Холмс рассмеялся коротко и сухо.

— Она слишком полагается на свои предчувствия, не правда ли, Уотсон? — заметил он, усаживаясь поудобнее.

— Тем не менее, мне кажется, мы все равно к ней заглянем.

Холмс улыбнулся.

— Вы, конечно, тоже слишком на них полагаетесь, — добавил он. — Но, почему-то, когда это делаете вы, я не возражаю.

— Холмс… — прошептал я.

— Тсс, — остановил меня он. Занавес начал подниматься.


~*~*~*~
Поначалу я почти уже пожалела, что согласилась прийти. Партер был переполнен, и мои соседи никак не переставали шептаться. Что еще хуже, первое действие пьесы шло в гостиной. Я повидала столько гостиных, что на три жизни хватило бы, и всегда находила их очень неуютными. Как правило, мы с детьми располагались в каком-нибудь дальнем углу, и на нас обращали внимание лишь тогда, когда гордая мамаша желала подозвать одного из чад к себе, словно дрессированную собачку, чтобы похвастаться его или ее талантами. И за все это время я вдоволь насмотрелась на женщин, как две капли воды подобных тем бледным, жеманным созданиям, что вяло перебрасывались репликами на сцене.

Действие начало заинтересовывать меня, только когда в гостиную вошла миссис Чивли. Женщине, которая ее играла, было слегка за тридцать. Блестящие темные волосы были забраны переливчатой лентой, а серебристое платье обнимало лиф и бедра и расходилось от колен книзу. Улыбка ее была такой же вежливой и пустой, как и у остальных персонажей; и все же к очаровательной и невинной леди Чилтерн она двинулась, скользя с точностью и грацией змеи, и облик ее светился коварством.

— Мы с миссис Чивли, кажется, уже встречались... — холодно произнесла леди Чилтерн.

Улыбка миссис Чивли едва заметно застыла. Глядя на них, я почувствовала, сколь много у леди Чилтерн было бы общего с леди Бексбро, и, вдохновленная этой мыслью, бросила взгляд вверх, на ту ложу, где сидел ее муж.

Он наблюдал за миссис Чивли с таким вниманием, которого на моей памяти никто от него не удостаивался, в том числе и остальные персонажи — даже когда они говорили.

Я посмотрела в программку, которую держала на коленях. Миссис Чивли играла актриса, указанная под именем миссис Энн Беллами. Титул «миссис», как это часто бывает у актрис, был, вероятно, чисто номинальным. Но даже если нет, очевидно, что лорд Бексбро не позволил бы каким-то там супружеским узам помешать существующему, в чем я совершенно уверилась, взаимопониманию между ним и этой женщиной.

Меня отвлек от разглядывания громкий кашель, который, по-видимому, донесся от одной из противоположных лож. Я повернула голову в ту сторону и с изумлением узнала в занимающих ложу джентльменах мистера Шерлока Холмса и его друга доктора Уотсона.

Холмс как раз отворачивался от своего спутника, которому до этого прошептал что-то на ухо. Потом оба сосредоточили внимание на сэре Роберте Чилтерне, который вышел на сцену и теперь разговаривал с миссис Чивли.

Мне стало любопытно. Чем обусловлен их интерес к нему? Может, он — точнее, актер, играющий его, — оказался в центре каких-нибудь международных интриг, которые и привлекли сегодня в театр этих буревестников преступления? Я перевела взгляд на сэра Роберта. Мне он показался мучительно скучным — еще один почтенный английский джентльмен, с квадратной челюстью и аккуратно подстриженными усами, который в нарядном фраке слоняется между гостями и обменивается остротами с миссис Чивли.

— Здравствуйте, дорогой мой Артур! — воскликнул сэр Роберт, пожимая руку молодого человека, который только что вошел в гостиную. — Миссис Чивли, позвольте представить вам лорда Горинга, самого праздного человека в Лондоне.

Аудитория затихла в предвкушении. Конечно, мне, как и всем, было известно, что под зауженными брюками, фраком и белым галстуком-бабочкой лорда Горинга скрывалась Ирэн Адлер, женщина, чье имя в прессе связывалось со всевозможными авантюрами. И, как и всем остальным, мне не терпелось посмотреть, добьется ли она успеха на этот раз.

Лорд Горинг снял шляпу. Его густые темные локоны, остриженные чуть короче на затылке и более длинные спереди, открывали лоб. Черты лица, естественно, гладко выбритого, были тонкими и изящными, губы — немного слишком мягкими, чуть-чуть слишком полными. Но глаза мерцали ярким, ироничным светом, и, когда лорд склонился перед миссис Чивли, отсвет житейской мудрости в них затмил его внешнюю юность.

— Вот уж не думал, что вы меня помните, миссис Чивли.

Зал замер в напряженном ожидании. Миссис Чивли улыбнулась шире.

— У меня прекрасная память — на то, что я хочу помнить. А вы все еще не женаты?

Лорд Горинг помолчал мгновение, словно роясь в дальних закоулках памяти.

— Кажется… нет, — ответил он наконец, лукаво изобразив невинную озадаченность.

— Как романтично! — сказала миссис Чивли.

Что-то изменилось, пусть едва ощутимо, но я видела, как они обменялись невысказанными намеками и немыми возражениями, заметила завуалированную угрозу на ее лице и молчаливый вызов — на его. И все же голос лорда звучал беззаботно, как будто этой битвы и не было или как будто он не хотел, чтобы о ней знал кто-то, кроме миссис Чивли.

— Ах нет, я совсем не романтик. Для этого я недостаточно стар.

Лорд Горинг бросил на зрителей невинный, но заговорщический взгляд, и зал ответил вспышкой смеха.

— Предоставляю романтику старшим по возрасту, — добавил он, на мгновение окинув этим пронзительным взглядом миссис Чивли.

Аудитория расхохоталась снова. Напряжение, искрившее в воздухе, рассеялось, уступив место веселым остротам, которыми лорд Горинг легко и умело обменивался с Мейбл Чилтерн. Но я видела, что он ни капли не увлечен остроумными парадоксами, которые походя рассыпает по гостиной. Ирэн Адлер уже дала нам понять, что главная битва состоится между лордом Горингом и миссис Чивли. И во мне начал подниматься интерес — странный, непостижимый интерес — к ее исходу.

Именно поэтому я с немалым раздражением следила за тем, как лорд Горинг позволил этой докучливой Мейбл утащить себя ужинать. Но и после этого мне было на кого посмотреть: на миссис Чивли … и лорда Бексбро.

Я поняла, что миссис Чивли шантажирует сэра Роберта. Как именно и с какой целью — оставалось расплывчатым. Но мне было все равно. Интересней было то, что миссис Чивли удалось зачаровать меня почти так же, как лорда Бексбро.

— Допустим, вы откажетесь… — протянула она небрежно.

— Что тогда? — в гневе и растерянности бросил сэр Роберт.

Миссис Чивли подняла на него взгляд с кушетки, на которой томно расположилась, и внезапно голос ее стал резким.

— Да, дорогой сэр Роберт, что тогда? Тогда вы погибли, только и всего. — Она выпрямилась и встала, мерцая в свете софитов, словно оружие в серебряных ножнах. — Вспомните, до чего вы тут дошли, с вашим пуританством! В прежнее время никто не старался быть лучше своих ближних. Это даже считалось дурным тоном, мещанством. Но теперь вы все помешаны на морали. Каждый должен быть образцом чистоты, неподкупности и прочих семи смертных добродетелей. А результат? Вы все валитесь как кегли, один за другим. Года не проходит, чтобы кто-нибудь не исчез с горизонта. Раньше скандальная история придавала еще больший шарм человеку или хоть делала его интереснее, а теперь это гибель. А ваш скандальчик будет очень некрасивый…

Он оказался в ее власти и знал это. И почему-то мне было радостно. Когда леди Чилтерн убедила мужа не делать то, о чем просила миссис Чивли, я даже расстроилась и досадовала до тех пор, пока на сцену следом за Мейбл не вернулся лорд Горинг.

— Вам пора спать, мисс Мейбл, — сказал он с таким видом, будто ее присутствие раздражало его почти так же сильно, как меня.

— Лорд Горинг!

— Мой отец еще час назад посоветовал мне идти спать. А теперь я вам советую то же самое. Я всегда так поступаю с добрыми советами: передаю их другим. Больше с ними нечего делать — самому от них никогда нет толку.

По залу прошла волна звонкого хохота. Я оценила остроту, но мне было не до смеха — все мое внимание было приковано к сдержанной, таинственной улыбке, которая играла на мягких, изящных губах лорда Горинга, пока он ждал тишины.

Я все не отрывалась от этих губ, как вдруг Мейбл протянула ему бриллиантовую брошь в виде змеи, которую нашла в подушках.

— Интересно, кто ее обронил, — пробормотал лорд Горинг, устремив на нее неожиданно ясный взгляд.

Он прекрасно знал, кто ее обронил. Более того, как оказалось, он и раньше видел эту брошь, хоть и не сказал, на ком.

И самое странное, что я тоже видела ее раньше. Видела ее — или другую точно такую же — в туалетной комнате леди Бексбро, в ящике, который она обычно держала запертым.

~*~*~*~
— Это положительно невозможно, Холмс.

— А я говорю, что это так. — Антракт был на исходе, и большую часть его мы проспорили. — Вы просто видели его всего один раз. Я узнаю этот голос где угодно, да и телосложение его ни с кем не спутаешь.

— Холмс, — отрезал я. — Мне бы не хотелось слушать о том, насколько близко вы знакомы с голосом Тони и его телосложением.

Холмс откинулся на спинку сиденья, оторопев.

— Мой дорогой друг, я только хотел сказать, что твердо уверен — сэра Роберта Чилтерна играет не кто иной, как Тони с Молбрет-мьюз*, что бы там ни было написано в этой программе.

— Допустим, это он и есть, и что тогда?

— Ничего, — обиженно отозвался Холмс. — Кроме того, что персонаж стал мне гораздо более интересен… потому что теперь он напоминает мне вас.

В его словах мне послышались звенящая грусть и такая застарелая боль, что мои гнев и ревность тут же испарились.

— Боюсь, в сэре Роберте слишком много блеска и могущества, чтобы из него получилось мое хоть сколько-нибудь точное альтер эго, — произнес я, стараясь показать, что все забыто.

— Возможно, — ответил Холмс. — Но я больше думал о том, насколько сэр Роберт хороший человек — прекрасный, честный муж, почтенный джентльмен — к нему должно бы чувствовать восхищение... и все же он совсем чуточку порочен, как раз достаточно, чтобы заронить в сердце ближнего любовь.

Я уставился на Холмса, который не выдавал ни словом, ни взглядом или движением, что только что сказал нечто необычайное.

— Холмс… — начал я наконец.

— Тсс, — прошептал он, лукаво прикладывая палец к губам. — Третий акт начинается.

На сцене появились апартаменты лорда Горинга, и в течение некоторого времени лорд и его камердинер были на ней одни. Не в силах позабыть о полупризнании Холмса, боюсь, я обращал бы на действие очень мало внимания, если бы лорда Горинга не играла Ирэн Адлер.

Не то чтобы она выглядела как мужчина. Черты лица у нее были слишком тонкие, фигура — слишком изящная. Но в ее движениях, в голосе, даже в том, как она изучала свое отражение в воображаемом зеркале, сквозила убедительная уверенность. Конечно, это был утонченный мужчина; нервный, чувствительный, скрывающий уязвимость за интеллектом и остроумием.

— Видите ли, Фиппс, модно то, что носишь ты сам. А немодно то, что носят другие. Так же как вульгарность — это просто-напросто поведение других людей. А ложь — это правда других людей.

Я заметил взгляд Холмса, и внезапно что-то у меня в голове встало на свои места. Конечно, он смотрел на Ирэн Адлер, и если и проявлял к ней необычный интерес, так в этом не было ничего удивительного. Но, глядя, как лорд Горинг смотрит на зрителей — перед которыми он позировал так, как если бы мы все были одним большим зеркалом, — Холмс в равной степени смотрел на себя.

— Другие — вообще кошмарная публика. Единственное хорошее общество — это ты сам.

Мне показалось, что смех Холмса зазвенел громче остальных. И он отзывался у меня в ушах еще долго, пока, наконец, к лорду Горингу не явился отец, доставив ему тем самым очевидные неудобства. Конечно, отчасти причиной было то, что он в любой момент ожидал прихода леди Чилтерн, но в интерпретации Ирэн Адлер самые сильные мучения отводились на долю разговоров о браке.

— Давно пора вам жениться. Вам уже тридцать четыре года.

— Но я всегда говорю, что мне тридцать два! — воскликнул лорд Горинг с непритворной болью. А потом, моментально оправившись, добавил: — Даже тридцать один с половиной — когда у меня хорошая бутоньерка…

Он указал на бутоньерку в петлице, и движение его руки показалось мне почему-то невыразимо трагичным. Как будто, несмотря на решимость не говорить серьезно, он видел, как возраст подкрадывается к нему, и это единственное на свете способно было по-настоящему его напугать. Когда он вернулся к остротам, в них слышался отзвук безумия, и тут отец наконец спросил его прямо:

— Вы всегда понимаете то, что говорите?

Тихий смех, прошелестевший фоном, сообщил мне, что публика ждет, как парирует лорд Горинг.

Поколебавшись лишь долю секунды — за которую горе снова растворилось в иронической улыбке — он ответил:

— Да, отец... Если внимательно слушаю.

На сей раз Холмс не рассмеялся — лишь улыбнулся, будто бы какая-то общая тайна была доступна ему и этому тонкому, нервному юноше на сцене, который сейчас набирался решимости для разговора с сэром Робертом.

Стоило тому войти, и мне стало ясно, что Холмс был прав. Это и вправду был Тони. Хоть выговор теперь удавался ему куда лучше, а осанка и манеры влиятельного человека шли настолько, что нелегко было вспомнить обстоятельства, при которых я впервые с ним встретился.

— Но меня вы должны принять, Артур! — воскликнул сэр Роберт, протягивая к нему руку. — Вы мой лучший друг. А завтра, может быть, будете единственным моим другом. Моя жена все узнала.

Я заметил, что, впуская сэра Роберта в комнату, лорд Горинг, возможно, стоял к нему чуть ближе, чем было необходимо. И, пока он продолжал утешать своего горюющего друга, что-то в атмосфере между ними, в том, как он говорил, показалось мне знакомым.

— Артур, скажите, что мне делать, — взмолился Чилтерн.

Лорд Горинг, после секунды кошмарного колебания, убрал руку с плеча сэра Роберта и чуть отодвинулся от него.

— Роберт, вы ведь любите свою жену? — проговорил он тоном, полным скрытой, но глубокой печали.

— Я люблю ее больше всего на свете! — воскликнул сэр Роберт. — Раньше я думал, что главное в жизни — честолюбие. Это неверно. Главное в жизни любовь. Любовь — это все. И я люблю свою жену.

К моему изумлению, на глазах лорда Горинга блеснули слезы. И с еще большим изумлением я заметил, что и глаза Холмса тоже полны слез.

Я отыскал его руку в тусклом полумраке ложи и взял в свою. Он в ответ крепко стиснул мою ладонь своими теплыми пальцами.

— Я действительно любил ее, — прошептал я, сжимая крепче.

— Ваша жена простит вас, — сказал лорд Горинг, наполовину успокаивающе, наполовину отчаянно. — Она любит вас, Роберт. Как же она может не простить?

— И я люблю вас, — прошептал я.

Мы с Холмсом не смотрели друг на друга. Но я знал, что он услышал меня.


~*~*~*~
— Тогда чего же вы хотите, миссис Чивли?

— Почему вы не зовете меня Лорой?

— Не люблю этого имени. — Лорд Горинг ускользнул от руки, которую миссис Чивли намеревалась положить ему на плечо.

— Когда-то вы его обожали.

— Именно поэтому.

Было ясно, кристально ясно, что когда-то он был в нее влюблен. И ясно — так же ясно — что ныне она ему отвратительна. Она отталкивала его, и одновременно странным образом притягивала к себе, и его язвительные реплики звучали так, будто жалили и его самого, остроты срывались с губ, словно он желал, чтобы они стали клинком и ранили ее — так, чтобы дать ей понять, насколько глубоко она сама когда-то ранила его. Он смотрел на нее с яростью человека, жизнь которого висит на волоске и который бросается в бой отчаянно, потому что знает, что ему может не хватить сил на долгое сражение.

— Но, милый мой Артур, женщин нельзя обезоружить комплиментами. Мужчин — да.

— Насколько я знаю женщин, их ничем не обезоружишь.

В голове промелькнула незваная мысль. Ты ведь знаешь, что он — женщина.

Я смотрела на лорда Горинга. Он оставался лордом Горингом. Между ним и миссис Чивли продолжали сыпаться искры. И внезапно я уже перестала понимать, женщина ли лорд Горинг или мужчина.

Меня захлестнуло чувство острейшего и мучительного смятения. Но с ним было смешано неизвестное — и, возможно, в каком-то смысле тоже мучительное — наслаждение.

Если болтовня сэра Роберта и оставила меня равнодушной, то сейчас мое внимание было приковано к сцене. Потому что лорд Горинг и миссис Чивли наконец-то сошлись в битве. И потому что я начала понимать, что влюбилась в лорда Горинга. Кем бы, чем бы он ни был.


~*~*~*~
— А, — сказал Холмс. — Сейчас вы увидите, в чем дело с бриллиантовым браслетом.

— Почему вы все время называете брошку браслетом, Холмс?

— Потому что я уже видел эту пьесу. — Он с нетерпением наклонился вперед.

Лорд Горинг заполучил эту брошь при довольно странных обстоятельствах в конце первого акта, и с тех пор она не упоминалась. В антракте я громко отметил Холмсу этот недостаток сюжета. Теперь же миссис Чивли наконец уведомила лорда Горинга, что брошь принадлежала ей; и мне показалось, что он встретил эту новость с довольно странным волнением.

— Бриллиантовая змейка с рубином?

— Да. Как вы узнали? — ответила миссис Чивли.

— Потому что я сам ее и нашел. — Лорд Горинг вынул драгоценность из ящика и провел алмазным хвостом по раскрытой ладони. — Вы ее наденете?

— Конечно. Если вы мне приколете, — ответила миссис Чивли, многозначительно придвигаясь к нему.

Лорд Горинг улыбнулся. Он бережно взял руку миссис Чивли и, вытянув ее вперед, положил на нее украшение.

— Что вы делаете?.. Я и не знала, что ее можно носить как браслет, — сказала она, триумфально улыбаясь.

— Не знали? — спросил он.

— Нет. Но так тоже неплохо. Посмотрите, как он хорош на мне! — довольно отметила она.

Все случилось в одно мгновение. Лорд Горинг защелкнул браслет на запястье миссис Чивли, внезапно вывернув ей руку так, что она оказалась к нему спиной, и ладонью крепко прижал украшенное драгоценностью запястье к ее плечу.

Она содрогнулась от вздоха и замерла, словно пойманное животное, испуганное чем-то неведомым. Узница, пленная, закованная в бриллиантовую цепь человеком с неумолимой волей, в чьей хватке она сейчас трепетала.

— Да, — прошипел лорд Горинг. — Гораздо лучше, чем когда я в последний раз его видел.

Я непроизвольно вцепился пальцами в бедро Холмса, стиснув тугие мышцы, которые почувствовал сквозь ткань брюк.

У него сбилось дыхание, и я убедился — тот самый разряд возбуждения, который пробежал по моему телу, когда браслет щелкнул на ее запястье, ощутил и он.

— Когда вы его видели? — прошептала миссис Чивли.

— Десять лет назад. На леди Беркшир, у которой вы его украли, — ответил лорд Горинг.

Губы Холмса приблизились к моему уху настолько, что я ощущал его влажное дыхание.

— Помните, Уотсон, — прошептал он. — Мы точно так же на сцене, как и актеры.

Он был прав. И нам оставалось лишь смотреть, как лорд Горинг играет со своей пленницей.

— Этот браслет нельзя снять, не зная, где пружинка. — Тут миссис Чивли попыталась сорвать украшение с руки. — А вы, я вижу, не знаете.

Я заметил полную торжества и желания улыбку, которая осветила лицо Ирэн Адлер над бабочкой лорда Горинга, а потом снова посмотрел на Холмса.

— Как вы считаете, нам обязательно смотреть четвертый акт, Уотсон? — прошептал он.

— Никоим образом, — ответил я.

— Тогда идемте со мной.

Он схватил меня за руку и повел прочь из ложи, вниз по лабиринту коридоров и лестниц, пока мы не оказались у двери, которую охранял человек в форме швейцара.

— Приношу свои извинения, сэр, — сказал он. — Пока не кончилась пьеса, посетителей в гримерные пускать нельзя.

— Вот моя карточка, — не отступился Холмс.

Швейцар изменился в лице, увидев карточку — или, возможно, число на банкноте, обернутой вокруг нее.

— Да, сэр, мисс Адлер приказала, чтобы я сразу же вас провел. Сюда, сэр. — Он открыл дверь. — Гримерная мисс Адлер по правую руку, сэр.

Швейцар остался с той стороны. Холмс втащил меня в гримерку Ирэн Адлер и, закрыв за нами дверь, запер ее на замок.

— Холмс… — начал я.

— Лорд Горинг пробудет на сцене до самого финала спектакля, — прошептал он, хватая меня за лацканы и целуя с такой силой, что я пошатнулся и впечатался в стену. — Переодеваться ему больше не нужно. У нас есть по меньшей мере сорок пять минут.

— Холмс…

— Мне очень жаль, Уотсон, — добавил он, продолжая вытворять со мной вещи, которые свидетельствовали о том, что ему ничуть не жаль. — Но я отчаянно желаю вас, сию же секунду. Если вы, конечно, не возражаете.

Множество мыслей промелькнуло у меня в голове — например: «это незаконно», или «это безумие», — но озвучить их мне не пришлось. Вместо этого в итоге я выдавил:

— Я не каменный, Холмс.

— Возможно… — отозвался он, положив руку мне между ног, — не целиком.

Дрожащие конечности подвели меня, и я почти рухнул на маленький кованый стул, в возбужденном недоумении глядя, как Холмс вынимает из кармана пару легких стальных наручников, которые, как мне показалось, я когда-то видел у инспектора Лестрейда.

— Вы принесли их с собой? — спросил я с удивлением, к которому примешивалось — боюсь, довольно очевидно — страстное нетерпение.

— Помните, Уотсон, — промурлыкал Холмс. — Я уже видел эту пьесу.

Я опустил руки за спинку стула, и Холмс, оседлав меня, потянулся, чтобы надеть наручники.

— Холмс, — тяжело прошептал я, с трудом пытаясь сформулировать единственную оставшуюся в голове рациональную мысль. — У вас ведь есть от них ключ?

Холмс удобнее устроился на моих коленях и выдохнул мне в ухо:

— Их очень легко снять, если знать, где пружинка. А вы, я вижу, не знаете.

И, поскольку я и вправду не знал, мне ничего не оставалось, кроме как закрыть и так уже затуманенные желанием глаза и сдаться на милость его страсти — и своей собственной.


~*~*~*~
Я никогда не бывала за кулисами Ковент-Гардена и поэтому понятия не имела, куда направляется лорд Бексбро. Однако твердо решила идти следом за ним. Он ни разу не обернулся и, кажется, совершенно не замечал меня — да и вообще никого из людей, которыми кишели эти коридоры, — потому что был полностью поглощен движением к своей цели; ею оказалась дверь, перед которой сидел пожилой джентльмен, видимо, швейцар.

— Добрый вечер, милорд. Сюда, пожалуйста. Миссис Беллами еще на поклонах, но она упомянула, что вы можете подождать в ее гримерной.

— Спасибо, Фиппс, — сказал лорд Бексбро и вручил ему сложенную банкноту.

Дверь открылась и снова захлопнулась за ним. Я же укрылась в пустом чуланчике и, поглядывая в коридор, принялась ждать появления миссис Беллами.

Но вместо нее мимо моего укрытия прошел джентльмен в визитке, цилиндре и галстуке. У двери он на мгновение замешкался, но швейцар ее уже приоткрыл.

— Добрый вечер, мисс Адлер, — сказал старик. — Судя по аплодисментам, догадываюсь, все прошло удачно.

Я выглянула из-за угла. Да, это Ирэн Адлер, по-прежнему в костюме, что был на ней в четвертом акте. Она улыбнулась Фиппсу, сняла цилиндр и отдала ему.

— Вполне удачно, как мне кажется, благодарю.

— В вашей гримерной ожидают два джентльмена, — продолжал он. — Мистер Шерлок Холмс и доктор Джон Уотсон.

— Отлично, Фиппс. Спасибо. — И с этими словами она тоже исчезла за дверью.

Конечно, мне было ясно, что куда разумнее оставаться в своем убежище и продолжать наблюдение. Но теперь, когда я узнала, что Ирэн Адлер внутри, меня охватило желание получить туда доступ.

Я все еще боролась с этим самым желанием, как вдруг увидела миссис Беллами, которая, еще в платье миссис Чивли, стремительно прошла по коридору и скрылась за дверью, даже не помедлив, чтобы поприветствовать швейцара. Тот, казалось, привык к подобному обращению — как, видимо, и к потоку молодых людей, которые начали стекаться сюда из зала.

— Да, сэр, разрешите взглянуть на вашу карточку. Нет, миссис Беллами сейчас не принимает посетителей. Нет, боюсь, миссис Беллами приказала, чтобы ее не беспокоили. Да, я прослежу за тем, чтобы миссис Беллами получила ваши цветы. Конечно, виконт. Сюда.

Избранные входили, отверженные через боковой выход плелись на улицу. Какое-то время все это продолжалось без изменений, и тут из-за двери показался лорд Бексбро — под руку с миссис Беллами.

— Доброго вечера, Фиппс, — сказал он.

— Доброго вечера, сэр, — отозвался Фиппс, безразлично глядя им вслед. Когда они повернули к боковому выходу, с плеча миссис Беллами соскользнула накидка, и в глаза мне бросился блеск бриллиантов.

На ней был тот самый браслет. Точнее, брошь.

Я едва не кинулась за ними. Но что бы я сделала? Я не представитель закона; леди Бексбро не приказывала мне обвинять ее мужа в воровстве; если уж на то пошло, я не знала даже, была ли брошь, украшавшая миссис Беллами, оригиналом или копией. Единственным, в чем у меня была хоть какая-то уверенность, было то, что обе они вернутся в театр завтра вечером. Спектакль едва ли обойдется без той или другой.

Мои размышления прервала какая-то суматоха у двери. Фиппс развернул еще одного джентльмена, и тот никак не желал с этим смириться.

— Мне очень жаль, мистер Нортон. Но мисс Адлер не принимает, а миссис Беллами уже ушла.

— Не принимает! — воскликнул молодой человек. — Я ее муж.

— Да, сэр, — бесстрастно сказал Фиппс.

Молодой человек достал карточку и что-то на ней торопливо написал.

— Отнесите это ей и посмотрим, откажется ли она снова меня видеть.

— Сию минуту, сэр, — сказал Фиппс и исчез за дверью.

Через несколько мгновений он появился снова.

— И? — нетерпеливо спросил джентльмен.

— Мисс Адлер желает уведомить вас, что, поскольку миссис Беллами уже покинула театр в компании своей последней добычи, она не может себе представить, что заставляет вас здесь околачиваться, и просила меня посоветовать вам убраться, пока вам не указали на дверь, сэр.

Настал черед мистера Нортона топать прочь, в ночной туман. Я почувствовала, что теперь моя очередь пытаться, и двинулась в сторону двери.

— Эй! — прикрикнул Фиппс, отбросив дежурную вежливость. — А ну убирайся сейчас же!

— Вы ко мне обращаетесь, сэр? — спросила я, повернувшись, со всей холодностью, на которую была способна.

— Это ради твоей же пользы, черт побери, — огрызнулся он, подойдя ближе и заговорщически понизив голос. — Ты ж должна соображать, тут полным-полно ищеек в штатском. Ярдовские шишки ждут — не дождутся, чтобы кто-нибудь беспутный попался им в лапы здесь, да на этом самом спектакле. Так что иди-ка, поищи для своего ремесла местечко поспокойней, будь умницей.

Унижение от того, что меня приняли за самую обыкновенную проститутку, помешало мне озвучить семнадцать вариантов отповеди, которые пришли мне в голову пять минут спустя, когда я уже спешно шла прочь от театра.

Было непонятно, что там с этим браслетом леди Бексбро или почему мистер Холмс вхож за кулисы. Одно я знала точно: завтра вечером я снова приду в театр, и на этот раз мне удастся проникнуть в гримерные.


~*~*~*~
— Мистер Холмс, — сказала Ирэн Адлер. — И доктор Уотсон. Кажется, мы раньше официально не встречались.

Я пожал ей руку с некоторым смущением. Мало того, что мне вспомнились обстоятельства, при которых я впервые увидел мисс Адлер — в тот момент я как раз бросал ей в окно дымовую ракету, которая призвана была уверить ее, что в доме пожар — но к тому же я все еще пытался оправиться от того, чем занимался перед самым ее приходом. Слух Холмса, как всегда более чуткий, чем мой собственный, уловил движение за дверью достаточно рано, чтобы я успел освободиться из своего чрезвычайно компрометирующего положения до того, как мисс Адлер вошла. Но я совершенно уверен, что она заметила и мой излишне яркий румянец, и то, как Холмс складывал платок, коим только что вытер губы со старательно изображаемой непринужденностью.

— Нет, я не имел такого удовольствия, — сказал я. — Должен сказать, вы сегодня играли…

— …гениально, — встрял Холмс, встретившись с ней взглядом в зеркале. — Я видел первую постановку. Ваш лорд Горинг, без сомнения, превосходит оригинал.

— Я так рада слышать это от вас, — сказала она, развязывая галстук. — Ваше мнение для меня очень много значит. — Ее отражение в зеркале мимолетно улыбнулось мне. — Возвращая ваш комплимент, доктор Уотсон, позвольте сказать, какое удовольствие мне доставил «Скандал в Богемии». — Я покраснел еще неистовей. — Вы были гораздо более щедры и снисходительны ко мне, чем многие другие, окажись они на вашем месте. Хотя, конечно, первый абзац** меня огорчил.

Она обернулась и устремила на Холмса смеющийся взгляд, наслаждаясь его смущенным видом.

— Безусловно, я питаю самое глубокое уважение к вашему таланту… — начал Холмс, очевидно, измышляя способ страшно мне отомстить.

Ирэн Адлер рассмеялась.

— Но привязанность вы питаете не ко мне. — Она вздохнула. — Всегда так — хорошие вечно уже заняты...

Этот разговор, судя по всему, стал Холмсу вовсе неприятен, так что я поспешил поменять тему.

— А как поживает счастливый супруг? Мистер Нортон?

Улыбка исчезла с лица Ирэн Адлер, и она снова повернулась к зеркалу. Взгляд ее в отражении показался мне застывшим.

— Мистер Нортон, — проговорила она, — поживает хорошо, как это можно ожидать от человека подобных свойств. По крайней мере, так я слышала. — Выражение досады уже оставило лицо Холмса, сменившись сочувствием. — Вы догадались, конечно, по моему возвращению на сцену…

— …что ваш брак столкнулся с некоторыми трудностями, — закончил за нее Холмс.

Я внутренне посетовал, что сам не смог об этом догадаться и избежать еще большего конфуза на свою несчастную голову.

— Выходя замуж за человека с внешностью Годфри, должно ожидать некоторой неверности, — добавила она. — Но тот факт, что он находится в розыске за мошенничество и в Америке, и в Шотландии, и в Ирландии, стал некоторым потрясением. — Мисс Адлер сняла сюртук и протянула мне. Я повесил его в шкаф. — Я даже не уверена, что наш брак был законным. Кажется, в иных краях у него есть еще одна или две жены. Но давайте оставим эту неприятную тему.

— Конечно, — ответил Холмс. — Могу я спросить, как вы готовились к этой роли?

Мне показалось, что она мне подмигнула, но, возможно, это был оптический обман, вызванный какой-нибудь неровностью на зеркале.

— С помощью наблюдений, конечно же. Лучший способ убедительно сыграть мужчину — это выбрать конкретного знакомого мужского пола и постараться воспроизвести его в своей игре. Как вы считаете, вышло хорошо, доктор Уотсон?

— Превосходно, — ответил я.

— Но, конечно, — продолжала она, не обращая внимания на опешившего Холмса, — лорда Горинга не изобразить, просто копируя поведение мужчины. Я открою вам самый главный секрет. — С колдовской улыбкой она перегнулась через спинку кресла. — Секрет в том, что лорд Горинг предпочитает мужчин. И еще лорд Горинг является нравственным центром этой вселенной. Если вам известно это — вам известно все.

— Нравственным центром? — переспросил Холмс. — Я не знал, что у вселенной Уайльда есть нравственный центр.

— Конечно, есть, — ответила Ирэн Адлер. — Вы ведь придете снова завтра, правда?

— Безусловно. — Холмс поклонился. — Если еще есть билеты.

— Для вас — всегда, — уверила она. — Я просила бы вас в следующий раз обратить особое внимание на диалог лорда Горинга и леди Чивли в третьем акте. Тогда вы поймете, что я имею в виду.

Холмс умолчал о том, что мы уже и так обратили особое внимание на эту сцену.

— Я запомню. Доброй ночи, мисс Адлер, и благодарю вас за восхитительный вечер.

— Доброй ночи, мистер Шерлок Холмс, — отозвалась она.

Как только мы оказались на улице, Холмс набрал порядочную скорость.

— Холмс! — Я прибавил шаг, чтобы не отстать.

— Какого дьявола она имела в виду, «питаю не к ней»? — выпалил он, оборачиваясь ко мне.

— Я решил, что она имела в виду меня, Холмс.

— Но как это возможно, что она знает?

Я уставился на него в откровенном изумлении.

— Холмс, это же вы вечно твердите о женской интуиции. Если вы сами верите в десятую часть своих рассуждений о прекрасном поле, то должны понимать, что нельзя орально удовлетворить своего любовника в гримерке женщины и ожидать, что она ничего не заподозрит.

Я подозвал кэб. Холмс, разом помрачневший, залез в него, а я потянулся, чтобы дать указания вознице.

— Бейкер-стрит 221б. Не спешите, и держитесь хороших дорог.

— Ясно, сэр, — кивнул кэбмен.

Я сел, закрыл дверь и опустил экраны на окнах.

— Наверное, вы правы, Уотсон, — огорченно проговорил Холмс. — Это было весьма неосмотрительно с моей стороны и рискованно для нас обоих. — Он посмотрел на меня с опаской. — Вы не сердитесь?

— Что ж, это было чертовски безрассудно, — ответил я.

— Простите, что подверг нас такой опасности. — Он откинулся на спинку сиденья. — Это было серьезной ошибкой в суждении.

— Что в самом деле было ошибкой в суждении, — ответил я, наклоняясь над ним, — так это позволить мне оставить наручники у себя.

Ощутив, как вокруг его запястий щелкнула сталь, он вздрогнул. Хотя теперь, по крайней мере, они были теплыми.

— Уотсон, — запротестовал Холмс, когда я потянулся к его брюкам. — Если уж говорить об опасности…

— Ему приказано держаться хороших дорог.

Конечно, я понимал, что сор на полу кэба совершенно испортит мне брюки на коленях. Но на эту жертву, несомненно, стоило пойти. Единственное, что меня действительно беспокоило, — я был не совсем уверен, что помню, где пружинка.

~*~*~*~
— Леди Бексбро?

Всю вторую половину моего рассказа о событиях вечера она беззвучно проплакала, и теперь пыталась собраться.

— Да, Вайолет?

— Боюсь, это еще не все.

— Не все? — повторила она, как если бы не могла представить ничего хуже, чем подтверждение того, что ее муж бегает за актрисой, которая даже не моложе ее самой.

— Я как-то видела у вас в ящике с украшениями бриллиантовую брошь в форме змеи, — сказала я.

Она кивнула, все еще в слезах.

— Думаю, вам лучше проверить, по-прежнему ли она там.

Леди Бексбро вытащила ключи и подошла к ящику, но прежде, чем отпереть его, обернулась ко мне.

— Сначала скажите, почему вы меня об этом просите.

Я объяснила.

Снова разразившись слезами, она выдвинула ящик и перерыла его содержимое. Наконец, яростным толчком одной руки задвинув его обратно, другой она ударила по мраморной крышке туалетного столика.

— Ее нет! — воскликнула леди Бексбро. — Это был его первый подарок мне. И он исчез!

Хоть отчасти я и ожидала этого, но подтверждение меня потрясло.

— А знаете, в чем шутка, Вайолет? — сказала она, хотя, судя по виду, ей это смешным не показалось. — Он купил ее мне в подарок на деньги, одолженные… одолженные в счет состояния, которое, как он знал, я ему принесу. Так что она дважды моя, а он — дважды вор.

— Мадам, — сказала я. — Что я могу сделать?

Она выпрямилась и снова обрела частицу той горделивой надменности, что стоила ей многих друзей среди людей ее круга.

— Я не хочу публично обвинять мужа в воровстве, — сказала леди Бексбро. — Но не могу смириться с тем, что эта женщина щеголяет вещью, которую он подарил мне в знак своей любви. И…

— Мадам?

— Я хочу, чтобы он ее бросил! — выпалила она. — Не нужно публичного позора. Но я хочу, чтобы он почувствовал себя таким же униженным в собственных глазах, как я — в своих!

На мгновение я задумалась.

— Полагаю, есть способ добиться и того, и другого.

— В самом деле? — Я кивнула. — Тогда, умоляю, сделайте это. Я достану все, что понадобится.

В горле у меня пересохло, и я сглотнула.

— Мне нужен будет билет на завтрашний спектакль и немного наличных денег. Кроме того, понадобится одна из визитных карточек лорда Бексбро... — Она кивнула. — ...И один из его фраков.

Глаза леди Бексбро едва заметно распахнулись от удивления. А потом она сказала:

— Конечно, мисс Хантер. Я прикажу его отгладить.


~*~*~*~
— Поглядите, Холмс! — воскликнул я, раздвигая шторы в гостиной. — Это мисс Хантер!

— Кто? — переспросил он лениво.

— Вайолет Хантер. Из «Медных буков». Она направляется сюда.

— Ах да, припоминаю... — протянул Холмс, потягиваясь на диване.

Раздался стук в дверь. Так как Холмс, похоже, не собирался подниматься, я открыл и пригласил Вайолет Хантер войти.

Теперь, когда ее волосы начали отрастать, она выглядела еще очаровательней, чем раньше. Девушка несмело прошла в гостиную, с некоторым беспокойством переводя взгляд с Холмса на меня. Тот махнул рукой, призывая ее садиться, и снова вернулся в свою вальяжную позу.

— Что привело вас к нам снова, мисс Хантер? — спросил я, беспокоясь, что от Холмса вопроса мы так и не дождемся. — Что-то случилось?

Она вздохнула, затянутыми в перчатки руками скручивая платок в трубочку.

— Ситуация ужасно неудобная, но... вы оба знаете меня и, убеждена, поверите, если я скажу, что абсолютно невиновна.

Холмс наконец сел прямо и начал слушать.

— Не виновны в чем, мисс Хантер?

Та, казалось, готова была вот-вот разразиться слезами, но овладела собой и продолжила:

— Я только что от лорда и леди Бексбро, у которых работаю гувернанткой. Я не знала, к кому обратиться, поэтому пришла к вам. Понимаете… из ящика с драгоценностями леди Бексбро исчезло нечто очень ценное. И, боюсь, подозрение пало на меня.

— Вы говорите, что боитесь, — сказал Холмс. — Вас обвинили?

Она покачала головой.

— Не прямо. Но после того как леди Бексбро обнаружила пропажу, она позвала меня к себе и задала несколько в высшей степени оскорбительных и каверзных вопросов. Она не уволила меня, хотя я этого боялась. Но, мне кажется, она только ждет возможности поймать меня с брошью в руках.

— С брошью? — повторил я.

— Да, — кивнула она. — Это бриллиантовая брошь в форме змеи, с рубиновым глазом. Подарок от лорда Бексбро на венчание.

— Как она заметила пропажу? — спросил Холмс.

— Брошь хранилась в запертом ящике у нее в туалетной. Леди Бексбро собиралась вынуть другое украшение и случайно заметила, что оно лежит не на привычном месте. Тогда она поняла, что в ее ящике кто-то хозяйничал. Замок не был взломан, значит, драгоценность забрал человек, у которого был ключ или доступ к нему. Естественно, подозрение в такого рода случаях падает на слуг — а гувернантка таковой и является, что бы там ни говорили.

— Да, конечно, вы правы, — пробормотал Холмс. — Скажите, как вам кажется, кто мог ее взять? Другие слуги, родственники… быть может, сам лорд Бексбро?

— Не знаю, мистер Холмс, — отозвалась она. — Я надеялась, что вы могли бы выяснить… но осторожно. О краже не было объявлено… думаю, леди Бексбро даже мужу еще не призналась, что брошь пропала. Я пришла к вам, поскольку мне известно, что вы человек деликатный. У меня есть скромные сбережения, и я могу…

— Что вы, — отмахнулся Холмс. — Я с радостью возьмусь за ваше дело, так как в настоящее время простаиваю, а какое бы то ни было вознаграждение, конечно же, должна будет предложить леди Бексбро — уверен, она осознает это, когда украшение найдется. Могу вас заверить, что ни один из ваших работодателей не узнает, что мы занялись этой проблемой, пока мы не добьемся положительного результата.

— О, благодарю вас, мистер Холмс, — сказала мисс Хантер, трепетно вздохнув. — Теперь, когда вы на моей стороне, мне уже полегчало.

— Да, разумеется, — сказал Холмс, вставая и открывая дверь. — Хорошего дня, мисс Хантер, и я надеюсь, в самое ближайшее время у нас будут добрые вести.

Мисс Хантер вышла. Он закрыл за нею дверь и остановился в раздумье.

— Холмс! — воскликнул я. — Брошь из спектакля — бриллиантовая змея с рубиновым глазом…

— А, да, конечно, она ее имела в виду, — нетерпеливо перебил он. — Вопрос только в том, что могло заставить такую воспитанную и смышленую юную леди прийти сюда и так беззастенчиво лгать.

— Прошу прощения?

— Если бы леди Бексбро действительно думала, что брошь украла мисс Хантер, то приказала бы обыскать ее вещи, а потом выставила вон, — сказал Холмс. — Либо мисс Хантер и вправду украла драгоценность и теперь пытается использовать нас, чтобы обезопасить себя…

— Холмс, я не могу поверить, что она на такое способна.

— Я тоже. Думаю, гораздо более вероятно, что она сговорилась с лордом или леди Бексбро. Судьба броши, конечно же, очевидна.

— Лорд Бексбро украл ее у жены, чтобы подарить любовнице.

— Именно. А любовница по какой-то непостижимой причине отдала ее в реквизит для самой скандальной постановки в городе. — Лоб его прорезали задумчивые складки. — Что-то здесь нечисто, Уотсон, и мисс Хантер считает, что разобралась в этом. Но я совсем не уверен, что мисс Хантер права.

— Что ж, — сказал я. — Возможно, в таком случае сегодня нам удастся увидеть четвертый акт?

— Возможно, — согласился он. — Утром мне пришлось вернуть Лестрейду наручники.

— Весьма прискорбно.

— Уверен, что с изобретательностью, присущей истинным британцам, мы сумеем справиться и без них.

— Определенно.

- Это было отвратительно.
- И это все, что вы скажете мне по поводу моего выздоровления?
Холмс развалился в кресле, полы халата подметали ковер, усыпанный сигаретным пеплом.
- Более чем отвратительно, Холмс.
Доктор метнул еще один полный осуждения взгляд, но тот не достиг цели. Как и всегда.
Уотсон пытался обидеться всерьез, но не мог. рациональная его часть утверждала правоту Холмса, слишком уж долго он жил с этим невероятным человеком, он заразился даже образом мыслей!
Но это было отвратительно. Мертвенно-бледное лицо, бред об устрицах... Следовало бы повернуться и уйти в клуб, но доктор просто не мог оставить этот разговор. Иначе он вернется, Холмс покажет ему какой-нибудь опыт, и все вернется на круги своя.
- Доктор...
Уотсон отвернулся.
- Я не обижаюсь на ваши слова, Холмс, - горько проговорил он. - Ничуть. Я просто жалею, что не достоин вашего доверия, так же как и тогда, после Рейхенбаха...
- Доктор!
- Доброго вечера.
- Ну уж нет, доктор! - Холмс загородил дверь собой. Сыщик все еще был слаб после вынужденного поста и опасно покачивался. - Нет.
- Что "нет"? - устало спросил Уотсон. - Я принимаю ваши методы и ваши решения. вы поступили совершенно правильно.
- Но вы же так не считаете.
- Какая вам разница, что я считаю?
Холмс чуть улыбнулся.
- Вы же знаете, что мне всегда есть дело до ваших мыслей, Джон.
Уотсон поднял голову. Холмс смотрел на него с надеждой и странной нежностью. Их отношения обычно не подразумевали такой откровенности в обычной жизни. Значит ли это, что...?
Он не успел додумать мысль - Шерлок взял его за руку и усадил в кресло. А сам опустился на колени на пол.
- Мой дорогой, ну что вы...
- Тссс, Джон.
Холмс улыбнулся, взял в ладони руку доктора и принялся аккуратно поглаживать кончиками пальцев загрубевшую кожу.
- Я осознаю свою вину, - тихо сказал он. - Полностью. Мой милый доктор, это был не единственный способ, но все остальные были более громоздкими. Вы знаете меня, я часто увлекаюсь и не думаю ни о ком, даже о вас. Это все непростительно.
- Вы же так не считаете, - надо было выдернуть руку, но от пальцев детектива исходило такое приятное мягкое тепло.
- Считаю. И виню себя, мой дорогой.
- Неужели?
Доктор пытался воссоздать в памяти этот отвратительный день, но перед улыбкой Холмса воспоминания отступали.
- Да. Считаю и виню.
Уотсон прикрыл глаза и усмехнулся.
- Вы простите меня?
- Куда я денусь, невозможный вы человек?
Холмс улыбнулся и неожиданно коснулся его руки губами - нежно, осторожно. А потом прильнул щекой, наклоняя голову, заставляя доктора вздрогнуть.
- Вы всегда прощаете меня, Джон. Когда-нибудь вам надоест.
Уотсон чуть улыбнулся.
- Не надоест. И я вас не простил еще. Просто я...
- Да, я знаю.
Холмс не любил слов о любви. Почему-то не терпел, хотя не запрещал признаний.
Доктор дернулся было встать.
- Тссс.. - бархатный голос Холмса пригвоздил его к месту. - Останьтесь. Еще чуть-чуть.
Уотсон улыбнулся, запуская пальцы свободной руки в черные волосы. В конце концов, Холмс умеет просить прощения. В своей манере.
"Отвратительно" - все еще думает доктор, а пальцы все гладят волосы, а другая рука нежится под поцелуями.
И мысль тускнеет и теряется.
- Вы же знаете, что я люблю вас - как-то сказал Шерлок. - Помните, пожалуйста.
И доктор помнил.
Даже если это становилось непросто.

- Сэр, не могли бы вы… - начал я раздражённо и обернулся. – Ба! Стэмфорд!
Он был моим фельдшером в госпитале, а сейчас, судя по важному виду, костюму с иголочки и намечающемуся брюшку, выбился в доктора. Мы пожали друг другу руки и решили позавтракать вместе, отправившись в небольшой ресторанчик на Хай-Холборн. В кэбе я коротко рассказал приятелю о своих злоключениях, получив немалое удовольствие от искреннего интереса и сочувствия с его стороны.
- И что вы собираетесь делать? – поинтересовался он.
- Для начала мне нужно найти пристойное жильё с кем-то на паях. Но сосед – это всегда лотерея. Никогда не знаешь, кто попадётся. Пока что ни объявления, ни два знакомства не принесли нужного результата.
Стэмфорд задумался.
- У меня есть знакомый, который у нас частенько ошивается в лаборатории. Странный малый, но, несомненно, порядочный человек, из хорошей семьи. Закончил Кембридж.
- И какой факультет?
- Не знаю. Откровенно говоря, я не совсем понимаю, чего он хочет добиться в жизни, этот Шерлок Холмс.
- Какое редкое имя.
- Да уж. Мне кажется, по образованию он юрист, но практика его не привлекает. Зато он первоклассный химик и хорошо разбирается в анатомии.
- Пошёл не по той стезе?
Стэмфорд пожал плечами.
- Из него не так просто вытянуть о себе хоть что-то. Холмс скрытен и не очень-то общителен. Недавно он пожаловался мне, что подыскал хорошую квартиру, но она ему не по карману. Хотите, я вас с ним познакомлю?
- Пожалуй, - согласился я, думая, что время мне всё равно девать некуда, а кто знает – вдруг это подходящий для меня вариант?
После завтрака мы отправились в госпиталь. Стэмфорд, видимо, подумал, что я уж очень охотно согласился на знакомство, потому решил добавить и чего-нибудь компрометирующего в портрет Шерлока Холмса. Особенно меня позабавило упоминание о том, что тот колотит палкой трупы в анатомичке, чтобы проверить, образуются ли синяки после смерти. На мой взгляд, такое странное занятие как раз говорило об увлечении медициной, хотя Стэмфорд это упорно отрицал.
Шерлока Холмса мы нашли в лаборатории. Чуть только захлопнулась дверь, как он бросился к нам навстречу, сияя, как новенькая гинея. Ошеломлённый напором и силой рукопожатия, я терпеливо и не без интереса выслушал его речь о новом реактиве, который мог обнаружить гемоглобин при самом ничтожном процентном содержании крови. Надо сказать, что сам опыт был довольно впечатляющ, что уж тут. Хотя я никогда не интересовался судебной медициной, которая у нас всё ещё находилась в зачаточном состоянии, идея по применению этого реактива показалась мне вполне резонной. Слушая, как мистер Холмс сыплет примерами из уголовной хроники, я наконец-то смог его рассмотреть. Он явно был моложе меня, но не настолько, чтобы до сих пор находиться в свободном плаванье и не озаботиться поиском постоянного занятия. Говоря с ним, я вынужден был немного задирать голову, глядя на резкие черты лица, сейчас озарённые энтузиазмом и даже казавшиеся привлекательными. Судя по решительному подбородку, воли Холмсу было не занимать. Каштановые волосы он зачёсывал назад, открывая высокий лоб мыслителя. Его, конечно, нельзя было назвать красавцем, но он производил приятное впечатление своей подтянутостью и осанкой, хотя у высоких людей зачастую вырабатывается привычка сутулиться.
- Холмс, это всё, конечно, очень интересно, - прервал его Стэмфорд, - но мы пришли по делу.
- Разумеется. - Он был немного разочарован. – Отставной хирург, только что из Афганистана, ищете недорогое жильё, верно?
- Как вы узнали? – искренне поразился я.
- Это пустяки. Я подыскал довольно милую квартиру на Бейкер-стрит. Хозяйка – вдова средних лет и для шотландки запрашивает вполне по-божески.
Я усмехнулся.
- Что ж, я согласен посмотреть на жильё. – Мне терять особо было нечего, а Шерлок Холмс показался любопытным малым.
Тот ещё раз окинул меня цепким взглядом.
- Вы курите крепкий табак. Тем лучше. Я тоже завзятый курильщик. Но как вы относитесь к музыке? Иногда я играю на скрипке.
Какой разносторонне одарённый человек.
- Надеюсь, хорошо? – спросил я с улыбкой. – У меня расшатаны нервы после Афганистана, как вы справедливо заметили.
Он только кивнул и что-то неопределенно хмыкнул.
- Тогда встретимся завтра? Скажем, в полдень. Вас это устроит, доктор Уотсон?
- Вполне, - легко согласился я, пообещав заехать за ним в госпиталь.
Когда мы вышли из лаборатории, я спросил Стэмфорда почти с детским любопытством:
- Скажите, а как он узнал, что я приехал из Афганистана?
- То-то и оно. Он видит всех насквозь. Иногда это ужасно раздражает, но многие бы с удовольствием узнали, как он до всего допытывается.
Это было необычно, интересно и даже захватывающе, так что на другой день, подстёгиваемый азартом, я приехал за Холмсом раньше назначенного времени. Он просил меня немного подождать, и, усевшись на стул, я наблюдал, как мой новый знакомый проводит какие-то непонятные и довольно вонючие опыты. Движения его пальцев были точными и выверенными. Я поразился, насколько деликатно он обращается с предметами и какой порядок у него на лабораторном столе. Подумалось, что придётся немного последить за собой – жить с таким аккуратистом под одной крышей мне будет нелегко. Одежда Холмса тоже наводила на мысль о его исключительной аккуратности. Конечно, работая, он снял галстук, и расстегнул белоснежный воротничок, открывая жилистую и крепкую шею. Жилет сидел идеально, а пиджак, висевший на спинке стула поодаль, на мой вкус был даже слишком элегантен. Кажется, Холмс совсем забыл о моём присутствии. Ожидая результата опыта, он отошёл от стола, достал из кармана пиджака портсигар и закурил папиросу, поглядывая на свои реторты и колбы с таким видом, словно рассматривал произведение искусства. На его лице появилось почти мечтательное выражение.
- Потерпите, доктор, - сказал он неожиданно, - полдень ещё не наступил.
Посмотрев на меня, он улыбнулся.
- Как точно вы отмеряете время, - заметил я, невольно улыбнувшись в ответ.
- Привычка.
Наконец, он собрал выделившуюся прозрачную жидкость в пузырёк, заткнул его пробкой и запер в шкаф, потом отключил горелку, оставил инструкции лаборанту, надел свой щегольской пиджак и повязал галстук. И тут наши часы почти одновременно прозвонили полдень. Мы рассмеялись и отправились смотреть квартиру.

Я не ожидал, что она окажется такой уютной и комфортабельной. Просторная гостиная с эркером, в котором помещался обеденный стол, а у второго окна – письменный; две удобных спальни – мы сошлись на том, что я займу ту, что выше этажом. Холмс сослался на то, что иногда засиживается допоздна за опытами. Разумеется, вдыхать химикалии мне не хотелось, но в результате я ничуть не прогадал – мне никогда не нравились узкие комнаты.
Когда я узнал о сумме, что причиталась с меня, то заподозрил хозяйку в склонности к филантропии, и поспешил заверить, что меня всё устраивает. Мы заключили договор о найме, и в тот же вечер я перевёз свои немудреные пожитки. Холмс появился на Бейкер-стрит утром. Ему пришлось отлучаться, чтобы проследить за доставкой ящиков, где, как потом выяснилось, находились химические приборы. Я совершенно не был против того, что он устроил себе уголок для опытов и занял один из шкафов под все эти пузырьки и колбы. Пару дней мы обживались, пристраивая каждую вещь на лучшее для неё место. Несколько весёлых минут доставила мне медвежья шкура, которую Холмс поместил у камина между креслами. Как он сказал, это то немногое, что осталось от вещей из родительского имения, проданного после смерти отца. Выходило, что мой компаньон так же одинок, как и я.

Прожив с Холмсом несколько дней в одной квартире, я убедился, что мои опасения насчёт его аккуратности были преждевременными. И хотя он был чистоплотен, как кот, всегда выбрит, элегантен и подтянут, но вокруг себя он постепенно создавал то, что принято называть художественным беспорядком. Единственным местом, где всё стояло на своих местах, был его химический уголок. У него имелась склонность к некоторой театральщине – взять, например, привычку держать табак в носке персидской туфли и прикалывать кинжалом к каминной полке письма, на которые он собирался отвечать. Он зачем-то собирал вырезки из газет, аккуратно вклеивая их в альбомы, но сами газеты убрать забывал, и мне приходилось спрашивать, можно ли их сжечь в камине, или они ещё нужны. При этом Холмс смотрел на обрезки с таким беспокойством, словно я собирался спалить какой-нибудь деловой документ.

Иногда я виделся с компаньоном только за обедом, замечая у него временами странное отсутствие аппетита. У Холмса случались периоды полнейшей апатии, он лежал, почти не шевелясь на диване, становясь ещё одним предметом мебели. Добиться от него и пары слов в такие дни было нелегко. Зато, когда чёрная меланхолия отступала, на него накатывала разговорчивость, почти болтливость. Беседы на самые разные темы случались довольно занимательные. Правда, меня не покидала мысль, что временами Холмс меня просто разыгрывает. Не может быть, чтобы человек ничего не знал о системе Коперника, к примеру, хотя я вполне мог поверить, что среди англичан попадаются такие, которые вообще полные профаны в садоводстве. Я не замечал, чтобы Холмс читал беллетристику. Если и заставал его с книгой в руках, то это оказывался какой-нибудь очередной труд по химии или почвоведению. Львиную долю места в его книжном шкафу занимали толстые справочники и словари по самым разным темам, включая и почему-то справочник пэров Англии.

Что касается скрипки, иногда я просыпался посреди ночи от странных звуков, доносящихся из гостиной. Их вряд ли можно было назвать музыкой. Но я не мог не отметить, что звук из терзаемого инструмента извлекается чистый. Я мог поверить словам Холмса, что эти кошачьи завывания помогают ему думать, но мне они определённо мешали спать.
- Скажите, - не выдержал я однажды утром, - а вы можете сыграть какую-нибудь скрипичную пьесу?
- Что вы предпочитаете?
Вот даже как…
- Я не особый знаток музыки, но мне по душе Мендельсон, например.
- Да вы романтик, доктор, - хмыкнул Холмс, пристраивая скрипку на плече.
Я не успел настроиться, как он тут же заиграл одну из «Песен без слов», и я замер на краю кресла, глядя на него даже не с удивлением, а с потрясением. И любитель может отличить хорошую игру от плохой. Насколько хватало моих скромных познаний, звук был выше всяких похвал, да к тому же Холмс играл с большим чувством, не переходя ту тонкую грань, за которой начинается ненужная сентиментальщина.
- О, это великолепно! – воскликнул я, когда он кончил.
- Вы думаете? – бросил он небрежно, но всё же довольно улыбнулся.
Я уже заметил в нём эту чувствительность к похвалам, но мне никогда не составит труда отдать должное чужому талант, если он того заслуживает.
- Несомненно, Холмс!
Он не перестал играть по ночам – он только стал разбавлять свои концерты чем-то… более традиционным. И порой под романтические всхлипывания скрипки мне даже удавалось заснуть.
Несомненно, Холмс чем-то всё же зарабатывал на жизнь. К нему приходили клиенты – причём из самых разных слоёв общества. Он сам назвал их клиентами, но я не решился спросить, по какому поводу они его посещают. На то время, пока он бывал занят, я уходил в клуб, или, если час был поздним, а случалось и такое, просто поднимался к себе, спеша поскорее заснуть, иначе меня опять мог потревожить концерт для скрипки соло.

Удивительно - наша хозяйка, миссис Хадсон, относилась к странным привычкам своего второго постояльца очень терпеливо, я бы даже сказал – стоически. В отношении её Холмс как-то очень быстро занял положение домашнего тирана. Он запрещал трогать свои вещи, и поэтому у нас в гостиной часть поверхностей была покрыта пылью, а то, что принадлежало мне, поддерживалось в чистоте. Спальня Холмса, разумеется, убиралась и проветривалась: эксцентричность – это одно, а гигиена – совсем иное. Миссис Хадсон крайне огорчало, когда мой сосед отказывался от ужина – и вовсе не потому, что её кухарка плохо готовила. Поэтому хозяйка обратила свой взор на меня, посчитав, видимо, страдальцем, которого просто необходимо как следует кормить.
У миссис Хадсон, насколько я успел узнать, не было детей, но зато она часто навещала своих племянниц. Будь наша хозяйка старше, я бы подумал, что в двух одиноких и ещё молодых мужчинах она обрела своеобразную замену сыновьям, но по возрасту она нам годилась разве что в тётушки.

Пожив немного в режиме экономии, весной я почувствовал настоятельную потребность попытать счастья на первых скачках в Аскоте.
С утра я достал свою чековую книжку, с намерением обналичить некоторую сумму, когда услышал язвительный голос Холмса:
- На вашем месте, доктор, я бы воздержался от ставок в этот раз. Прогнозы самые противоречивые.
- Откуда вы знаете, что я собирался играть на скачках? – Надеюсь, мне удалось прикинуться обиженным праведником.
- Вы уже не первый день покупаете спортивный вестник и изучаете расписание бегов. При этом вы откладывали газету со вздохом сожаления, а когда сейчас достали чековую книжку, то пальцы ваши слегка подрагивали.
- Вы очень наблюдательны, - должен был согласиться я.
- Это более чем просто, - ответил он небрежно.
- Но с Афганистаном было сложнее? Как вы догадались, я так и не спросил?
- Я не гадал. Военного узнать довольно легко: выправка, привычка засовывать платок за обшлаг рукава, форма усов. При этом не вызывало сомнений, что вы медик, да и Стэмфорд представил вас как своего старого приятеля. Вы не осматривались в лаборатории – там всё оказалось вам знакомым. Загар, при этом изможденный вид… Я просто сложил два и два, а если вспомнить, где недавно наши войска вели кровопролитные бои… - Холмс пожал плечами.
- Что ж, это вполне логично звучит.
Он рассмеялся.
- Каждый род занятий откладывает на человеке свой отпечаток. Форма рук, следы на одежде от постоянного соприкосновения с предметами, запахи, пятна, профессиональная деформация тела.
Отложив чековую книжку, я сел в кресло.
- Это, конечно, очень похвальная наблюдательность, но вы пользуетесь ей не только, чтобы удивлять собеседников при первом знакомстве?
- Разумеется, нет. Это часть моей профессии.
Тут он извлёк из ящика секретера визитку и протянул её мне. «Шерлок Холмс, детектив-консультант», - прочёл я.
- Частный сыщик?
- Консультант, - терпеливо повторил он. – Вы сами видели: ко мне ходят клиенты. Чаще всего по рекомендациям, правда. Практика у меня пока что не сликом велика. Но официальные сыщики ко мне тоже обращаются за советом.
- Инспектора? – не поверил я.
Холмс кивнул.
- Они хорошо ловят воров, когда на их же глазах совершается кража, и раскрывают мелкие бытовые преступления. На что-то большее у них не хватает ни знаний, ни ума.
Я только хмыкнул в ответ на это хвастливое заявление.
- Доктор, если хотите, я могу дать вам возможность убедиться самому, что в моих словах нет никакого преувеличения, - ответил Холмс на моё хмыканье.
- С удовольствием.
- А пока что я предлагаю беспроигрышный вариант, если уж вам так нравится делать ставки. Я приглашаю вас с собой в клуб. У меня дуэль, - сказал Холмс, вскакивая и потягиваясь.
- Дуэль? – удивился я.
- На шпагах, дорогой доктор!
- О! – я не ожидал такого поворота событий. – А я уже думал, что вы проигнорировали и спорт вкупе с садоводством.
Он весело усмехнулся.
- Нет, что вы, просто в отличие от вас, любящего командные игры, я предпочитаю поединки. Фехтование для меня просто развлечение, а вот что касается бокса, то когда-то мне всерьёз советовали подумать о карьере профессионала.
Я уже успел убедиться, что дар скрипача – не выдумка. Оставалось убедиться в наличии у Холмса и других любительских талантов.
- То есть вы предлагаете поставить на вас?
- Разумеется. И у вас есть шанс отхватить пусть и небольшой, но всё же куш.
- И сколько вы мне посоветуете поставить? – осведомился я, чувствуя всё нарастающее возбуждение игрока.
- Десять фунтов. В случае чего я вам их верну. Но, думаю, победа будет за мной.
В клубе Холмс, кажется, был частым гостем. Он познакомил меня со своим соперником, мистером Кавендишем, в миру – одним из служащих казначейства. Молодой усатый красавец крепко пожал мне руку и посетовал, что мне придётся расстаться со своими деньгами. Холмс только усмехнулся.
Сегодня устраивали клубные поединки, так что мне пришлось ждать, когда наступит очередь моего соседа. В фехтовании я мало что понимал, но ко времени появления на дорожке Холмса уже немного разобрался и освежил в памяти то немногое, что знал о нём. Бойцы двигались иногда так быстро, что я удивлялся, когда оказывалось, что укол нанёс совсем не тот, кто бросался в атаку.
Я начинал понимать такой странный выбор видов спорта Холмсом. Фехтование давало ловкость и быстроту движений, которые могли очень пригодиться на ринге.

Наконец подошла очередь моего компаньона и мистера Кавендиша. Я приободрился и приготовился наблюдать. Насколько я понял, заметная разница в росте должна была мешать обоим. Поначалу схватка шла с переменным успехом. Кавендиш не позволял сделать бой ближним – длина руки Холмса превосходила длину его руки, и он держал соперника на расстоянии. Уколы были одиночными, и успех переходил от одного спортсмена к другому. Нельзя сказать, что Холмс был хладнокровен. Один раз он в сердцах даже рассёк воздух шпагой, отходя на позицию. И всё же … всё же он был хорош. Даже если мои десять фунтов плакали, я ничуть не пожалел ни о деньгах, ни о потраченном времени. Позволив мыслям уйти немного не в том направлении, наблюдая за лёгкостью его движений и откуда-то взявшимся темпераментом, я упустил момент, когда зрители зашумели и зааплодировали. На сей раз очко досталось Холмсу, хотя мне показалось, что это Кавендиш его задел.
Наверное, у меня был озадаченный вид, потому что джентльмен, стоящий рядом, пояснил:
- Мистер Холмс применил атаку с финтом.
Ещё бы я понимал, что это значит, но всё же кивнул.
- А теперь ложный батман.
Я уж не знаю, каким там был батман, но только соперники разошлись не на шутку, и Кавендиш даже один раз поскользнулся и упал, причём Холмс тут же отскочил назад и поднял острие шпаги вверх. К концу боя я почти ощутил, как мой бумажник приятно тяжелеет.
Когда победа были присуждена Холмсу, он снял маску и поклонился зрителям, а потом пожал противнику руку и направился в мою сторону. Обычно бледные щёки его раскраснелись и на лоб свешивались пряди волос. Он довольно улыбался.
- Это было впечатляюще, - признался я, отвечая на его рукопожатие.
- Как видите, я не ошибся в прогнозах, хотя мне пришлось и нелегко.
- Как насчёт ужина по случаю победы? – предложил я. – Тем более, что деньги на меня свалились с неба.
- Что ж, - усмехнулся Холмс, - предлагаю Симпсона.
- Всё для победителя, - рассмеялся я.
Когда я зашёл в раздевалку, Холмс уже вымылся, надел брюки и как раз облачался в рубашку.
- Боже мой, - сказал я, увидев на его теле свежие синяки, - а мне казалось, что нагрудник хорошо защищает.
- Уколы всё равно достаточно сильные, как видите.
- А… - начал я, заметил на его левой руке следы совсем не от шпаги, а что-то, что показалось мне похожим на точки от инъекций.
Холмс поспешил надеть рубашку, и перебил меня:
- Вы уже получили свой выигрыш?
- Ну, разумеется, - я похлопал себя по нагрудному карману.
- Ах, доктор, как же вы азартны, - усмехнулся Холмс, - а с первого взгляда и не скажешь.
Он кончил одеваться, мы покинули клуб и отправились к Симпсону. Мы выбрали столик у большого окна, хорошо пообедали. На этот раз Холмс на аппетит не жаловался и пребывал в радужном настроении, а я всё время думал о точках на его предплечье. Неужели он колет какой-то препарат? Судя по их расположению, инъекции были подкожными. Но я пока что не имел прав задавать лишние вопросы.
- И часто вы бываете в клубе? – спросил я, когда мы ехали домой.
Холмс насмешливо улыбнулся и вопросительно посмотрел на меня.
- Нет-нет, я вовсе не собираюсь обогащаться за ваш счёт, - усмехнулся я.
- Время от времени я там бываю. Но я лентяй и не люблю тренировки ради тренировок. Иногда мне приходится и побегать, решая проблемы клиентов.
- Иногда? – переспросил я.
- Бывает, что дело такое простенькое, что я тут же даю ответ. Есть вопросы, с которыми в полицию не обратишься. Семейные дела, например.
Но первым расследованием Шерлока Холмса, в котором мне довелось участвовать, было таинственное убийство на Лористон-Гарденс. Захватывающая история, которую я потом изложил в виде довольно слабой (признаю) повести «Этюд в багровых тонах». Холмс не возражал против публикации, но советовал убрать вставную новеллу о мормонах, тем более что я дал волю фантазии, хотя история в общих чертах правдива. Холмс разыскал друга Джеферсона Хоупа – того самого актёра, что так ловко провёл нас. Молодой человек вкратце пересказал мне то, что слышал от покойного. В моём изложении история вышла похожей на мелодраму, и я готов был согласиться с Холмсом, что лучше её не публиковать. Издателям объём моей повести показался маленьким, и мормонов пришлось оставить. Холмс ворчал, что я неисправимый романтик и мне бы только дамские романы писать. Ворчал он, впрочем, не всерьёз, потому что после того, как публика ознакомилась с моим сочинением, количество клиентов на Бейкер-стрит возросло.


Шерлок Холмс
Не могу сказать, что квартира на Монтегю-сквер меня не устраивала. Вполне устраивала, что бы там не говорил Майкрофт. В его словах, разумеется, присутствовала логика – как практикующему врачу необходимо иметь приличный кабинет, дабы производить на пациентов благоприятное впечатление, так и мне пора было менять жильё, если я хотел расширять круг клиентов. Брат-то и рекомендовал мне квартиру на Бейкер-стрит и даже предлагал помочь первое время с оплатой, пока у меня не наладятся дела, от чего я решительно отказался. Тогда он посоветовал прибегнуть к проверенному способу – найти соседа. При этих словах он мило улыбнулся.
В своей крепости я хочу жить по своим правилам, и если с хозяйкой я бы ещё поладил, то сосед – другое дело. Менять привычки ради кого бы то ни было я не собирался, но и безалаберного шумного типа я тоже терпеть не стал бы. Золотую середину найти труднее всего. Эти размышления так отвлекали от дел, что я даже поделился своей проблемой со Стэмфордом, когда тот заглянул в лабораторию, чтобы полюбопытствовать, что я тут делаю, когда весь город веселится.
На другой день, когда я только что закончил испытание реактива, собираясь уже, подобно Архимеду, пробежаться по госпиталю в поисках несчастного, на кого бы я мог обрушить свою радость, этот малый ввёл в лабораторию молодого военного врача, только что вернувшегося из Афганистана. Я не медик, но хромота и то, как он держал левую руку, - всё это говорило о ранении. Я бы ещё добавил какое-то заболевание. Не исключено, что тиф.
Джон Уотсон – так представил его Стэмфорд. Они пришли вовремя, избавив меня от длительного поиска жертвы, но доктор стоически выдержал мои объяснения и неумеренные восторги. И готов поклясться, он даже что-то понял, особенно в той части, которая касалась практического применения реактива.
В числе своих недостатков доктор упомянул лень и привычку поздно вставать, что меня очень устроило, потому что давало свободу утром, а также расстроенные нервы – даже вспыльчивость. Готов был поверить на слово, но мне редко приходилось встречать такой спокойный и внимательный взгляд.
Единственное, что меня немного смутило в докторе, - он был мужчиной в моём вкусе. Но типаж этот достаточно распространён среди британцев – средний рост, статный, русые волосы, усы, приятная, но не особо выдающаяся внешность. И не скажу, что на любого такого мужчину я готов обратить внимание.
Конечно, он согласился посмотреть комнаты – ему, как и мне, было нечего терять.
Вернувшись домой, я с досадой взглянул на ящики, куда собирался упаковывать книги, но потом махнул рукой – вполне возможно, что завтра дело расстроится. Вечер я потратил на изучение недавно обретённого сокровища – партитуры генделевского «Амадиса Гальского». Мой последний учитель не был особо выдающимся скрипачом, но прекрасно владел искусством транскрипции, чтения партитур и замечательно разбирался в полифонии – я с жадностью поглотил все те знания, что он мог дать мне в этих областях.
Я погрузился в мир воображаемых, но не менее понятных и трогающих душу звуков, намечая себе мелодии, которые мог бы переложить для скрипки, и совершенно забыл обо всём.
Когда моя квартирная хозяйка зашла спросить, намерен ли я, наконец, поужинать, она застала в гостиной сбежавшего из Бедлама пациента, расхаживающего по комнате с нотами, размахивающего рукой, бормочущего себе что-то под нос и забывающем утереть слёзы, но при этом ловко обходящего ящики.
- Вижу, что не будете, - проворчала она, поспешив закрыть дверь.
Квартира на Бейкер-стрит имела и те преимущества, что находилась в конце дома – в этом я ещё раз убедился, услышав ночью стук в стену и вспомнив о забытой сурдинке.
На завтра доктор приехал чуть раньше и ожидал, пока я закончу возиться с алкалоидом. Он наблюдал за мной, но его взгляд не раздражал. Человек умеет терпеливо ждать – похвальное качество. И умеет быть незаметным – тоже похвально, хотя и немного печально.
Часы. Старые, дорогие, крышка исцарапана. Младший сын, выходит, как и я. Пока память об отце добралась до Джона Уотсона, брат успел приложить к ней трясущуюся руку пьяницы.
Мы приехали на Бейкер-стрит и доктор осмотрел комнаты. Ему, конечно, с больной ногой удобнее было бы занять спальню на втором этаже, но если он по утрам любил поспать, то я мог потревожить его хождением по гостиной. Он легко согласился с моими доводами, да и размеры спальни этажом выше ему больше приглянулись. Доктор вообще очень старался быть дружелюбным и в меру открытым, но, кажется, он собирался просто забиться в более дешёвую и удобную берлогу и уныло прозябать там.
Мы распрощались с Уотсоном, и я отправил Майкрофту телеграмму в клуб – с сообщением о смене адреса. «Приезжай. Ужин в шесть. Разговор» - ответ застал меня за увязыванием третьей стопки книг. С братом я редко спорил – тем более по мелочам. Собравшись, я отправился на Пелл-Мелл.
Майкрофт ожидал меня в комнате для посетителей, которая называлась так, конечно, условно. Её стоило бы назвать – комната для гостей учредителя клуба, хотя формально учредителей было трое. Конечно, среди посетителей и членов этого благословенного богом, а также короной, заведения встречались и самые обычные люди – любители тишины и покоя. Они являли собой ту ширму, за которой вершились совсем иные дела.
- Здравствуй, Шерлок, - брат приветливо пожал мне руку, но тут же прибавил, - четыре минуты.
- Вини в этом почту, а не меня, - возразил я на его упрёк в опоздании.
- Поверю, - ответил он, приглашая меня к накрытому столу.
Уклониться от приглашения брата было невозможно. С тех пор, как я обосновался в Лондоне, он ставил своей первейшей задачей при наших встречах – заставить меня что-нибудь съесть. Иногда это превращалось в настоящее наказание, но сегодня я сел за стол даже с удовольствием.
Что и говорить, кухня в «Диогене» отменная, вина прекрасные. По традиции, опять же установленной братом, мы не говорили за ужином о делах. И только, сидя в креслах и куря сигары, вернулись к переменам в моей жизни. Довольно незначительным переменам, так что я удивился, зачем Майкрофту понадобилось приглашать меня к себе.
- И что за сосед? – поинтересовался он.
- Доктор Джон Уотсон, отставной армейский хирург, служил в Афганистане, был ранен, перенёс ещё какую-то тяжёлую инфекционную болезнь – тиф, вероятнее всего. Примерно моих лет, одинок, семьи нет. Старший брат, судя по состоянию фамильных часов, страдал запоями и подорвал своё здоровье. Как говорит о себе сам доктор, он ленив, но скорее всего, просто пал духом и потерял интерес к жизни. Дальше всё уже из области предположений – знакомство слишком короткое, чтобы делать твёрдые выводы. Доктор, несомненно, не глуп, любопытен, ему интересно всё новое и необычное.
- Думаю, что новое и необычное у него теперь будет перед глазами, - хмыкнул Майкрофт.
Я усмехнулся и ничего на это не ответил.
- Надеюсь, ты не испугаешь милейшего доктора своими привычками в первую же неделю, - прибавил брат.
- Майкрофт, а я и не говорил, что он милейший доктор.
- Разве? – Он рассмеялся, а я нахмурился. – Полно, Шерлок. – Майкрофт достал из внутреннего кармана сюртука конверт и протянул его мне. - Думаю, содержание письма покажется тебе интересным.
Пробежав пару строчек, я почувствовал сначала радость, а потом разочарование.
- Этим нельзя воспользоваться, - промолвил я.
- Ты торопишься. Перечитай ещё раз - внимательнее.
- Ты имеешь в виду вот это? «Не далее, как вчера, я видел его в обществе…» и так далее? Что ж, это хорошая подсказка.
- Она сэкономит тебе время, - милостиво кивнул Майкрофт.
Я не стал спрашивать, каким образом он достал чужое письмо, но, вероятно, оно сегодня же вернётся к владельцу. О человеке, упомянутом в письме, я не знал, а он бы мог стать ценным источником информации по делу, которое я тогда расследовал.
- Спасибо, - я с улыбкой вернул письмо брату.
- Не за что, мой мальчик. А теперь не смею тебя больше задерживать. Упаковывать вещи – занятие утомительное.

***

Первую неделю я старался держаться в рамках приличий, и мы почти не виделись с Уотсоном, разве что изредка за обедом. Кроме того, у меня было много работы, но когда расследование завершилось и опять образовалась пустота, я захандрил. Отвлекаться на исследования и сбор материала не всегда получалось. Так что я вернулся к одной из своих вредных привычек, и доктор был поражён моей общительностью и разговорчивостью, а потом, кажется, удивлён тем, как внезапно сменилось у меня настроение. Решив, что не стоит мелькать у него перед глазами, я следующие два дня отлёживался у себя в спальне, немного облегчив состояние морфием.
Когда я почувствовал себя лучше и после полудня появился в гостиной в отсутствии соседа, чтобы разобрать, наконец, почту, я заметил на письменном столе позабытую Уотсоном записную книжку, с торчащим из неё листом бумаги. Любопытство – один из многочисленных моих пороков. Отметив место, куда был вложен лист, я извлёк его и развернул, прочитав в самом верху «Шерлок Холмс – его возможности». Кажется, за прошедшую неделю я наговорил доктору много глупостей. Вернув листок на место, я дал себе зарок быть немного осторожнее с Уотсоном. У меня сложилось впечатление, что он не слишком-то интересуется моей скромной персоной. А он уже составляет реестры. Увидев в графе «астрономия» странный комментарий, я не мог вспомнить, что же такого наговорил доктору о системе Коперника? Судя по другим пунктам, мы говорили о ядах, о почвах и о взрывчатых веществах. А что касается литературы, то я не мог удержаться от того, чтобы не подразнить Уотсона следующие дни, пряча за трудом по химии томик переводов восточной поэзии.
Февраль выдался удачным – работы прибавилось, и порой доктор лицезрел моих клиентов, причём из самых разных слоёв общества. Услышав, что это именно клиенты, он не задавал никаких вопросов, любезно предоставляя в моё пользование гостиную. Это было очень мило, но всё же я чувствовал некоторую досаду. Я видел, что Уотсону любопытно, но он упрямо проявлял истинно английскую деликатность. Но не говорить же ему, в самом деле: «Дорогой доктор, я вижу, как вам чертовски скучно и нечем себя занять. Не хотите ли принять участие в маленьком приключении на почве частного сыска?»
Хотя бы в одной области я произвёл на доктора впечатление. Ему понравилась моя игра, хотя он, конечно, и дилетант, но зато оказалось, что он способен чувствовать музыку. И пусть поход в оперу не удался – доктор мужественно боролся со сном, зато, когда я пригласил его на симфонический концерт, он остался доволен. Что ж, это внесло какое-то разнообразие в наш холостяцкий быт.
С весной доктор ожил, и в нём проснулась доселе незнакомая мне черта – он оказался страстным игроком. Зная по себе, что иногда легче поддаться соблазну, чем бороться с ним, я пригласил его в клуб. Когда по окончании поединка Уотсон поздравлял меня, я неожиданно отметил в себе желание удивлять его и дальше. Мне нередко приходится выслушивать комплименты в свой адрес. Чаще всего восторгаются и благодарят клиенты, но не всегда – порой мне приходится рассказывать им такое, что они предпочитают забыть, что когда-либо обращались ко мне. Бравые наши инспектора скрепя сердце зовут на помощь. Первое время меня забавляло, как они переходят с презрения к подобострастию и заискиванию, но потом наскучило.
Уотсону же от меня не было нужно ровным счётом ничего. Потому его похвала и восторги были искренними и выдавали разве что зарождающееся дружеское ко мне расположение. Конечно, это расположение подпитывалось уединённым образом жизни и отсутствием близких – доктор принадлежит к категории людей, любящих общение с себе подобными. Когда он почувствовал себя лучше, то сразу же стал посещать свой старый клуб. Ещё бы он не ставил деньги при игре на бильярде – цены бы ему не было.
Вернувшись домой от Симпсона, мы расположились у камина – выкурить по трубочке и выпить по бокалу бренди. Уотсон пребывал в благодушном настроении, продолжая расспросы о моём методе.
- Выходит, что всё способно нас выдать? – спросил он с улыбкой. – Одежда, обувь, форма рук?
- Верно.
- И вещи, вероятно?
- Разумеется, особенно когда они долго служили хозяину.
Он отцепил часы, достал их из кармана и протянул мне.
- Что вы можете сказать по ним обо мне?
Конечно, я видел эти часы не раз, имея возможность рассмотреть их, когда доктор однажды оставил их на столе по рассеянности. Но я взял их, открыл крышку, взглянул ещё раз на отверстие для ключа.
- Эти часы принадлежали вашему отцу, а потом перешли к вашему старшему брату. У вас они недавно.
- Инициалы на крышке, - кивнул Уотсон.
Я встал, взял с каминной полки лупу и протянул её доктору, вернув ему часы.
- Откройте крышку и посмотрите. Цифры, нацарапанные с внутренней стороны, - это номера закладных в ломбарде. Судя по цифре восемь, ваш брат обращался в один и тот же. Я бы мог предположить в нём тут же страсть к игре, что и у вас, если бы не кое-что ещё. Отверстие для ключа. Вокруг него многочисленные царапины, выдающие дрожание рук по утрам. Возможно, дела у вашего брата и поправились бы, но вот здоровье своё алкоголем он окончательно подорвал. Это очень печально, доктор. Сочувствую.
Уотсон кивнул и протянул мне лупу.
- Ваш брат не был женат, как я понимаю? – спросил я.
- Нет. К счастью или к сожалению – уж не знаю.
Я предпочёл промолчать и не пускаться в рассуждения по поводу причин возникновения пристрастий. На откровенности такого рода я способен не был, да и доктор только лишний раз испытал бы сожаление о судьбе брата.
- Мне хотелось бы посмотреть на вас в деле. – Уотсон сам сменил тему. – Если, конечно, я вам не помешаю.
- Ничуть не помешаете. – Я улыбнулся. – При первой же возможности приглашаю вас присоединиться.

***

Тобиас Грегсон всегда держится со мной подчёркнуто уважительно. Он даже записывает за мной иногда. Но с Лестрейдом работать интереснее – он спорит, саркастически усмехается, пытается бороться со мной, пытается доказать, что какому-то любителю до профессионала далеко. Это добавляет азарта. А молчаливый Грегсон со всем соглашается, а потом вклеивает в альбом очередную газетную вырезку, где пишут о его успехах. Этот секрет выдал мне его главный конкурент.
Я брался за это расследование разве что из желания развлечь доктора. Найти кэбмена в Лондоне не так уж сложно, и тут главную работу за меня выполнили мои мальчишки. Замечательные сорванцы и неоценимые помощники. Уиггинс сплотил их в настоящую команду, тщательно отбирая кандидатуры и поддерживая дисциплину.
Миссис Хадсон всякий раз приходит в ужас, когда эта орава вваливается в дом. Не все они попрошайки и бродяжки, у некоторых есть семьи, но разница в этом небольшая, потому что даже при наличии родителей, мальчишкам приходится как-то выживать самим.
Пока они искали бывшего ковбоя, доктор с восторгом ребёнка, впервые открывшего роман Коллинза или Габорио, наблюдал за развитием событий. Право, я был готов согласиться с Майкрофтом, что Уотсон – милейший доктор. Должен признать, что его участие в расследовании приятно скрашивало в общем-то довольно рутинную работу. Дело Хоупа, не представляя из себя ничего сложного, так и просилось на страницы уголовной хроники или какого-нибудь романа. Я невольно поддался настроениям Уотсона и почувствовал пьянящий элемент игры, и даже всерьёз заволновался, когда бедная псина не пожелала подыхать после первой таблетки.
Но дело было закончено, инспектора делили лавры, а доктор всё ещё пребывал в состоянии подъема, искренне возмущаясь статейкой в «Эхе». Когда он попросил у меня разрешения написать повесть, я только пожал плечами и сказал, что он может делать, что хочет, вовсе не ожидая, что он доведёт своё намерение до завершения.
Это было любопытное чтение. Нервный тощий субъект на страницах повести пел, как жаворонок, вёл целомудренный образ жизни, хотя у рассказчика мелькнула мысль о наркотиках (Уотсон – хороший врач, отметил я про себя), ничего не знал о системе Коперника; только не хватало зелёных очков – и отправить меня на Елисейские поля.

Джон Уотсон
Сырая весна того года вконец измучила меня болями в ноге. Застрявшая в опасной близости от nervus femoralis пуля так и оставалась в ноге, давая о себе знать при перемене погоды или при утомлении. Я всё же надеялся, что когда-нибудь удалю её – вот только окрепну немного.
Одной из апрельских ночей, чуть я задремал, как меня разбудили душераздирающие звуки, кажется, генделевской арии.
- Чёрт возьми, - пробормотал я, садясь на постели и потянувшись вперёд за халатом на стуле.
Когда я хромая спустился вниз и открыл дверь, то увидел Холмса, стоящего у окна и терзающего скрипку.
Давно я не спускался вниз по поводу его ночных концертов. Он опустил смычок и посмотрел на меня.
- Вы не могли бы не играть сегодня? – попросил я. – Мне только удалось заснуть.
- Нога болит?
- Да!
- Простите, Уотсон. – И тут он тяжело вздохнул.
- У вас что-то случилось? – я доковылял до кресла и опустился в него, вытянув ногу.
Холмс задумчиво провёл пальцами по корпусу скрипки.
- Я потерял клиента.
- Простите?
- Опоздал.
- Хотите сказать, что он умер? То есть…
- Да.
- Сочувствую, - пробормотал я, почувствовав неловкость. – Вы нашли убийцу?
- Да…
Холмс отложил скрипку.
- Ложитесь спать, доктор. Я вас больше не побеспокою.
Но я продолжал сидеть, потому что просто не мог оставить его горевать тут одного.
- Да я и не засну уже. Вам от игры легче?
Тут Холмс прибавил света и сел напротив меня. Он посмотрел на меня почти с удивлением, смешанным, как мне показалось, с недоверием.
- Немного. У меня бессонница.
- Не стоит ли просто выпить успокоительного и попробовать заснуть? – предложил я. – Я понимаю ваши чувства, но так себя изводить нельзя. Это же в первую голову может отразиться на вашей работе.
Холмс улыбнулся, вынул из портсигара папиросу и закурил. Я не совсем понял смысл его улыбки, но, кажется, он немного успокоился. Холмс редко улыбался широко – чаще всего одними губами и очень мимолётно. Но иногда улыбка его была мягкой, и глаза теплели.
- Почему вы не идёте спать? – спросил он.
- Если я мешаю… - смутился я.
- Я же так не сказал. Доктор, вы уже успели изучить мою бесцеремонную натуру.
- Я проснулся, - ответил я, усмехнувшись в усы. – А что вы играли? Это что-то знакомое.
- Вряд ли, доктор. «Амадиса Гальского» на сцене не ставили уже очень давно.
- Но это Гендель? – уточнил я.
Холмс рассмеялся.
- Покажите мне англичанина определённого круга, который бы не опознал музыки Генделя. Вы правы, Уотсон. Это Гендель. Переложение арии для скрипки я делал сам. – Он усмехнулся. – «Ah! spietato!». «Ах, безжалостный!». При всей красоте музыки тогдашние сюжеты поразительно наивны, а иногда абсурдны.
Я выжидающе смотрел на Холмса. Он понял мой красноречивый взгляд, взял скрипку и отошёл к столу. Я совершенно заслушался. Особенно меня поразил контраст между первой и второй частью арии. Умиротворённо расслабившись в кресле, я вздрогнул, когда зазвучала энергичная мелодия, похожая на волны, бьющиеся о берег. Чем дольше я слушал, тем больше замечал, что уже и откровенно засматриваюсь на своего компаньона. Холмс музицирующий был таким же завораживающим зрелищем, как и Холмс фехтующий. Глядя на его стройный силуэт, на мягкое покачивание корпуса, плавные взмахи смычка, я чувствовал себя коброй перед дудочкой факира.
Немного подавшись вперёд, я опёрся локтями о ручки кресла и переплёл пальцы. На Холмса я старался не смотреть слишком пристально, чтобы не отвлекать от игры. Я заметил, что он очень чувствителен к взглядам и порой ощущает их буквально затылком. В своих чувствах обычно я разбирался хорошо и всегда знал, когда вовремя остановиться, чтобы не потерять голову. Но пока что я ничего не видел опасного в моей симпатии к компаньону. А внешняя притягательность… Что ж. Мужчины привлекали меня порой так же, как и женщины. Но сейчас я не нуждался в знаменитой евангельской рекомендации насчёт вырванного глаза.
- Это просто чудесно! – сказал я, когда Холмс опустил смычок.
- Благодарю вас.
Я только покачал головой и махнул рукой, чтобы на корню пресечь обмен любезностями.
- И, кажется, я смогу заснуть, - прибавил Холмс, убирая скрипку в футляр. – А вам нужно отдохнуть. Как ваша нога, доктор?
- О, я даже забыл о ней.
- Что ж, мы сделали друг другу благое дело и можем пожелать доброй ночи на то время, что от неё ещё осталось. – Голос Холмса показался мне преувеличенно бодрым, но спорить я не стал.
Одно я мог сказать точно: роли компаньона и невольного свидетеля его успехов мне было мало. Я желал бы стать этому человеку другом, но, зная его замкнутую натуру, понимал, что придётся двигаться вперёд медленными шажками.

2.

Beekeeper by ~KarlaFrazetty on deviantART
3.

The Music by ~KarlaFrazetty on deviantART
4.

Crossdressing by ~KarlaFrazetty on deviantART